Мне было обидно слышать это от Джабира, тем более что он не поинтересовался, как сложилась моя собственная жизнь за то время, как прервана была наша переписка. Ничего не спросил и о занятиях в Шуше. Но не об этом я сказал Джабиру:
— Ошибаешься, Джабир. Я все тот же. Только за это время научился отличать целесообразное от бессмысленного и вредного, не ослу же судить, что за плод хурма?!
— Ослу хоть уши подрежь, все равно газелью не станет! — зло отпарировал Джабир.
— А что думает по этому поводу Нури? — спросил я миролюбиво, не обращая внимания на горячность Джабира.
— Нури стоит на той же точке зрения, что и ты, — поморщился Джабир.
— Слава аллаху! Теперь я понимаю, отчего в своих письмах вы не писали друг о друге! А я-то ломал голову! Нет, решено! Здесь я не останусь! Хоть мне и предложили вернуться на свое старое место, а поеду учителем в сельскую школу.
— Ты рубишь дерево под корень!
— Поеду в Кубатлы! Там хорошая школа! Не пропадать же знаниям, которые я получил на учительских курсах в Шуше?
— Молодец! Хвалю за усердие! А кто будет бороться в уезде за справедливость и правду?!
— За правду можно бороться и другими способами: учить детей правде! Знаешь, Джабир, — сказал я вдруг, устав от этого бессмысленного спора. — Пойду-ка я спать…
Джабир еще раз попытался уговорить меня пойти к Сазагову, но я был неумолим.
Утром меня вызвали в отдел пропаганды и агитации, которым заведовал Сазагов. Но когда я пришел в уком, Сазагова в кабинете не оказалось. Его вызвали к Рахмату Джумазаде. Я сел в ожидании. Телефон на столе у Сазагова разрывался. «Наверно, трезвонит кто-то из его приспешников», — подумал я.
Войдя в комнату быстрыми шагами, Сазагов холодно поздоровался со мной.
— Жаль, что все наши труды пропали даром, — сказал он, опустившись в кресло.
— Не совсем понимаю, о чем вы говорите, товарищ Сазагов.
— Я говорю о борьбе с беками!
— Оказывается, вы тоже с ними боролись? — удивился я.
— Методы борьбы бывают неоднозначны.
— Возможно. Только я не улавливаю связи в вашем разговоре… Если говорить о борьбе с беками, то в сегодняшнем Курдистане их не осталось, не считая тех, кто честным и праведным трудом заслужил право быть в наших рядах.
— Старые беки ушли, зато новые появились!
— Кого вы имеете в виду, товарищ Сазагов?
— Тех, кто занимается самоуправством.
— В чем оно заключается?
— Рахмат Джумазаде безжалостнее беков и опаснее Бекирова и Зюльджанахова вместе взятых! — проговорил он, и в глазах его загорелся гнев.
— Факты?
— В Лачине многие коммунисты не имеют работы!
— Например?
— Коммунист с двадцать первого года Ислам Джавазов.
— Это тот, который метит в наркомы и не ниже?
— Коммунист с двадцатого года Азии Наджафов.
— А этот спит и видит себя директором банка, хотя не в ладах с арифметикой.
Незаметно в разгаре спора мы перешли на «ты».
— Позволь тебя спросить, Аяз: где ты работал, когда Рахмат Джумазаде приехал в Лачин?
— Ты ведь знаешь, в лекторской группе.
— А сейчас ты заведуешь одним из важнейших отделов в укоме партии — отделом агитации и пропаганды. Оглянись вокруг, посмотри, в каком кабинете ты сидишь. Чем же тебя не устраивает руководство Джумазаде? Чем он тебя обидел?
— Разговор, вижу, предстоит долгий… — неожиданно сказал Сазагов. И предложил: — А что, если мы выпьем с тобой крепкого чая с лимоном?
— Боюсь, что крепкий чай только прибавит мне силы для спора с тобой!
— А не кажется ли тебе, что ты, как говорится, противишься помолу зерна, потому что жалеешь жернова?
— Я не противлюсь, товарищ Сазагов, просто твое зерно еще сырое, не просушилось как следует. А хлеба из сырого зерна не получится!
Он улыбнулся, сверкнув золотыми зубами.
— Ты все пытаешься меня задеть, Будаг, а напрасно. Говорят, чем больше крыша, тем больше на ней снега. Но приходит время, и снег тает. Авось и мы дождемся такого времени…
— Теперь я понимаю, Аяз: тебе трудно работается, потому что жажда высокой должности застилает тебе глаза на все другое.
— Я никогда не был ослеплен высокими должностями!
— Это отговорки. Борьба, которую ты ведешь, — только из-за власти! И те, кто тебя окружают, смотрят тебе в руки, что ты им в будущем пообещаешь в случае победы.
— Уж не Рахмат ли Джумазаде научил тебя этим доводам?
Я промолчал. В этот момент принесли два стакана чая с лимоном. Мне бы встать да уйти, но хотелось пить, и я сделал два-три больших глотка, а потом ответил Сазагову:
— Я дважды в Курдистане выходил на поле битвы за справедливость и дважды оказывался победителем, а почему? А потому, что ясно видел перед собой цель. Ты понимаешь это, Сазагов? Первую битву я выиграл в волостях, когда мы изгнали с руководящих постов беков, чтобы на их место назначить крестьян. Во второй битве я воевал с предателями дела рабочего класса и партии, с Бекировым и Зюльджанаховым. Они мешали нашей работе, нашей жизни, им чужды были наши интересы, наши идеалы. А какие цели преследуешь ты, товарищ Сазагов? С какими врагами сражаешься и почему?
— Ты рассуждаешь так, словно не знаешь, что Рахмат Джумазаде нарушает основные принципы советской демократии и управляет делами уезда с помощью кулака.