Керим серьезно отнесся к словам учителя. Днем он пас овец на тех склонах гор, где еще сохранилась трава; ночью же загонял их во двор соседнего дома, разрушенного во время распрей между армянами и мусульманами.
В комнатах брошенного дома Керим устроил нечто вроде загона для овец, а в одной из комнат занимался сам, готовясь к поступлению в нашу школу. Когда выпадала свободная минута, я забегал к Кериму, чтобы помочь ему.
И в партийной школе дела пошли на лад. Из Баку Муслим Алиев привез любопытную новость: успешно окончившие шушинскую партийную школу будут направлены в Баку, в Центральную тюркскую партийно-советскую школу. Я не сомневался, что окончу школу одним из лучших. Мечты о том времени, когда поеду в Баку учиться, не давали мне покоя! Скорей бы!
Начало 1923 года в Шуше ознаменовалось сильными морозами и снегопадами. Три дня подряд валил снег. Замело все дороги в округе. Казалось, что нас отрезало от остального мира. Даже до овчарни, устроенной Керимом в соседнем доме, не так-то просто было добраться. Несколько часов подряд, выйдя с лопатами на улицу, мы прокладывали путь в нижнюю часть города, чтобы привезти оттуда хлеб. Вот когда мы добрым словом вспомнили бакинских товарищей, которые выделили для нас полсотни овец. Если бы не овцы, нам пришлось бы затянуть потуже ремни. А так через день повар резал одну овцу и готовил нам вкусные, сытные обеды.
Ежедневно-дежурные расчищали дорогу в центральную часть города. Несмотря на сильные морозы и недостаток топлива, занятия в школе шли своим чередом. Программа занятий была очень насыщенной, многим не хватало подготовки, поэтому мы занимались с утра и до вечера, боясь потерять хоть час драгоценного времени.
Особенные трудности у многих вызывала подготовка к урокам по теории марксизма. После этих занятий мы сами понимали, что наш кругозор расширяется день ото дня. Среди нас не было ленивых, каждый понимал необходимость того, чем мы занимаемся, каждый стремился узнать побольше.
Уже к концу февраля руководство уездного комитета партии и директор школы решили, что мы вполне готовы к чтению лекций среди населения. Меня направили в женский городской клуб, заранее оговорив, что я буду касаться вопросов женского равноправия, а также положения женщины в семье. Говоря честно, я не очень представлял себе, о чем конкретно буду вести речь. Но приближался Международный женский день, и выступление мое было не за горами.
Женский клуб помещался в одном из зданий, расположенных в центре города. Меня встретил полнеющий мужчина с холеным лицом, на котором читалось самодовольство. Он пригласил меня в переполненный зал. Множество женских лиц было открыто, но были и такие, кто прятал лицо под чадрой.
Директор клуба спросил, кто я такой и о чем буду говорить. У меня похолодело внутри, но делать было нечего — я шагнул к трибуне и посмотрел а зал. На меня глядело множество глаз. Как они смотрели! В них можно было увидеть и боль, и удивление, что вот, осмелились прийти сюда, и интерес к необычности происходящего, и приветливость, вообще свойственная женщине, если, конечно, она не такая, как Джевдана-ханум. Некоторые глаза сверкали из-под чадры, надвинутой по самые брови и прикрывающей рот и подбородок.
В первое мгновенье я совершенно позабыл, о чем хотел говорить раньше, и начал с истории нашей страны, называя имена известных и замечательных дочерей своего народа. Я хорошо помнил, как выступал Нариман Нариманов, и многое, взял из его, выступления. Я не боялся, что моим слушательницам будет неинтересно, — на том собрании в зале было от силы восемь-девять женщин. А сейчас на меня смотрели сотни глаз.
Я рассказал о храброй и гордой Хаджар, жене и сподвижнице легендарного Гачага Наби, о строительнице мечети Гехар-ага, о Хуршидбану Натаван, поэтессе и создательнице поэтического меджлиса в Шуше, где обсуждались произведения не только самой Натаван, но и других поэтов. Именно Хуршидбану Натаван, заботясь о благе жителей Шуши, провела в город водопровод, которым пользуются и поныне.
Женщины слушали меня с радостным изумлением, ловили каждое мое слово, внимали мне так, словно хотели все запомнить наизусть.
Внимание к моему выступлению вдохновило меня. Я уже мечтал о той минуте, когда, переубежденные моими словами, женщины скинут с головы чадру и откроют свои лица солнцу.
И тогда я перешел к вопросу о «варварском, унизительном пережитке» закрывать лица. Я с воодушевлением говорил о том, что веками попиралось человеческое достоинство женщины. Мне казалось, что мое первое публичное выступление проходит с успехом. Все новые и новые сравнения приходили мне в голову: «Как тучи заслоняют луну, как туман окутывает горы, так и чадра закрывает прекрасные женские лица…»
Свое выступление я закончил обращением, в котором повторил слова, сказанные несколько месяцев назад Нариманом Наримановым:
— Разве не настала пора собрать в один узел все те платки, которые закрывают человеческие лица, и сжечь их? Поймите, что чадра — самая настоящая тюрьма для женщины!
