Первые слова были произнесены, и мы с мамой остались одни в нашем домике, где после смерти отца стало сумрачно и неуютно. Но мать по-прежнему не говорила ни о последних днях отца, ни о его болезни. А дня через два, тяжело вздохнув, сказала:
— Послезавтра сороковой день, надо пойти на могилу отца.
И снова Ибрагим-киши протянул нам руку помощи. Мы поехали на кладбище на его арбе. Везли халву, чтобы угостить нищих и сирот, которые специально приходят на кладбище в поминальный день — четверг.
Вот и могила отца. Я подошел к ней и не смог сдержать слезы. Земля на холмике была еще свежей. Вместо надгробья — два скромных серых камня, которые в день похорон установил на могиле Ибрагим-киши. Сейчас столько хоронят, что уже через месяц могила могла бы потеряться, и тогда не найдешь, где отец похоронен.
Я решил попросить Ибрагима-киши договориться с кем-нибудь, кто сможет высечь надпись на камне, достойную отца. И мать была согласна со мной.
В тот вечер в дверях нашего домика появились доктор и его жена. Они выразили нам слова сочувствия, а доктор добавил, что рад моему выздоровлению. Не понимая, о чем говорит доктор, мать рассказала мне, что русский доктор сделал все, что мог, но спасти отца не удалось, аллаху было угодно призвать его к себе.
От доктора мы узнали, что у нового правительства, которое на словах называет себя народным и говорит, что печется о нуждах народа, нет денег на содержание врачебного пункта в Горадизе. Пункт закрывается. Доктор и его семья уезжают в Баку.
— А разве дорога на Баку уже открыта? — спросил я.
— Да, уже дней пятнадцать, как открыли, — ответил доктор.
Мы простились с ними, я искренно горевал, что доктор уезжает. А вечером, укладываясь спать, я обнаружил под подушкой деньги — сто пятьдесят рублей, как раз столько, сколько доктор обещал мне платить в месяц.
Мы с матерью поняли, кто нам оставил их. Но когда он успел это сделать, мы не знали: наверно, в тот момент, когда мы с матерью выходили ставить самовар.
— Хорошие люди, — вздохнули мать, а я добавил:
— Поэтому им и не везет! И нам тоже. Я думал, работа у доктора пойдет нам всем на пользу, но судьба распорядилась иначе.
Когда я попросил Ибрагима-киши найти человека, который смог бы высечь надпись на камне, он сказал, что уже думал об этом и верного человека нашел. Только хорошо бы кто-нибудь сведущий написал на бумаге все правильно, тогда каменотес воспроизведет надпись.
Молла Эхсан сказал, что почтет за честь написать эпитафию, и спросил меня:
— Что, если мы напишем: «Деде-киши был смелым человеком»? Тебе это нравится, сын покойного?
А Ибрагим-киши посоветовал с другой стороны камня высечь ружье: отец-де был храбрым человеком.
Но я не согласился с ними.
— Жизнь моего отца прошла в Баку. Он был рабочим и любил этот город. Он не ходил воевать с ружьем в руках. Те наши односельчане, которые вместе с ним были в Баку, говорили, что каждый раз, когда отец надевал на голову папаху из бухарского каракуля и шел вперед, за ним шли люди. И еще превыше всего отец ставил честь. Поэтому я прошу с одной стороны камня высечь папаху — символ мужского достоинства, а на той стороне, где будет стоять его имя и имя его отца, написать такие слова: «Деде-киши жил с честью, повинуясь велению совести».
Ибрагим-киши обнял меня и поцеловал в лоб.
— Очаг Деде-киши не погаснет, — сказал он. — У него достойный сын!
— Слава аллаху, хорошего сына вырастил Деде-киши. Пусть это будет последнее горе в их доме, — грустно произнес молла Эхсан.
Чувствовалось приближение осени — по вечерам становилось холоднее, небо затягивали тучи.
Ибрагим-киши был очень занят, и, конечно, у него не оставалось времени для нашей осиротевшей семьи. Заканчивалась уборка урожая в его саду, на винограднике, бахче и огороде. Он то отвозил на молоканский базар арбу с корзинами винограда, то доставлял в Гырахдан арбузы и дыни. Он был главой большого дома, и ему заботиться о своей семье. В нашей тоже есть мужчина, это я, и мне думать о пропитании семьи.
Как-то я сказал матери, что теперь, когда нас ничто не связывает с Горадизом, может быть, разумнее переехать в Чайлар к сестрам? Нам легче перебраться к ним, чем им к нам.
Мать покачала головой, глаза ее наполнились слезами.
— Сынок, — заговорила она после некоторого молчания, — как же мы уйдем, бросив могилу отца? Лучше поезжай в Чайлар один и перевези сестер сюда. Пусть все наши могилы теперь будут здесь. Видно, так написано у нас на роду.
Мог ли я спорить с матерью в тяжкие для нас дни? Смерть отца сблизила нас. Мать для меня самый дорогой человек на земле, и о чем бы она теперь ни просила, я не мог ей отказать.
Мы порешили, что, когда Ибрагим-киши вновь соберется в Гырахдан, я поеду с ним, а уже от Гырахдана до Чайлара дойду пешком.
Мы так и сделали. В Гырахдане Ибрагим-киши остался торговать, а перед тем, как мне уйти, посоветовал, чтобы после Геяна я был осторожен — на той дороге орудуют разбойники.
