Оно в ожидании. Когда оно видит, что вы над собой упорно работаете, оно не проявляется. Оно ждет. Оно может ждать бесконечно, потому что не торопится. Оно — вечность. В момент, когда вы не в себе, в момент, когда вы прекращаете, в момент, когда вы исчезаете, всё сущее спешит к вам и входит в вас. И тогда впервые начинает что-то происходить.
Семь дней я жил в том безнадежном и беспомощном состоянии, но в это время что-то росло. Когда я говорю, что был «безнадежен», — я имею в виду не то, что понимаете под словом «безнадежность» вы. Я просто хочу сказать, что во мне не было надежды. Надежда отсутствовала. Я не говорю, что был лишен надежды и уныл. На самом деле я был счастлив, я был очень спокоен и собран. Безнадежен, но в совершенно новом значении. Не существовало надежды — поэтому не существовало и безнадежности. И то и другое — исчезло.
Безнадежность была абсолютной и совершенной. Исчезла надежда, а вместе с ней исчезла и ее противоположность — безнадежность. Это был совершенно новый опыт — быть без надежды. Это не было негативным состоянием. Это было абсолютно позитивно. Это было не просто отсутствие, чувствовалось присутствие чего-то. Что-то прорастало во мне, что-то заполняло меня.
Когда я говорю, что был беспомощен — я не имею в виду словарное значение этого слова. Я просто говорю, что был безличен. Вот что я имею в виду, когда говорю «беспомощен». Я осознал тот факт, что меня нет, и поэтому я не могу зависеть от себя, не могу стоять на своей позиции — подо мной просто нет позиции. Я в пучине... в бездонной пучине. Но страшно не было, потому что уже некому было бояться.
В течение этих семи дней произошла грандиозная трансформация, полная трансформация. И в последний день присутствие совершенно новой энергии, нового света и нового восхищения стало столь сильным, что было просто непереносимо, как если бы я взрывался, как если бы я сходил с ума от полного блаженства. У нового западного поколения есть подходящее для этого слово: я не просто блаженствовал, я был под самым настоящим кайфом.
Было невозможно разобраться в том, что происходило. Это был совершенно неразумный мир — его сложно было описать словами, сложно было разбить на категории, сложно использовать слова, языки, определения. Все описания омертвели, и все слова, которые можно было бы использовать для описания этого опыта, казались очень бледными и слабыми. А это было таким живым! Оно было похоже на прилив волны блаженства.
Весь тот день был странным, ошеломляющим, и это был сокрушительный опыт. Прошлое исчезало, как будто бы это было не со мной, а я это где-то прочел, или оно мне снилось, или как будто это была чья-то история, которую я просто услышал. Или которую мне рассказали. Я освобождался от своего прошлого, я выкорчевывал свою историю, я терял автобиографию. Я становился тем существом, кого Будда называл
Сознание исчезало, оно было за миллионы миль от меня. Его было трудно ухватить и удержать, оно спешило, удалялось всё дальше и дальше, и не было никакой нужды его удерживать. Мне это было всё равно. Всё было хорошо. Не было нужды продолжать прошлое.
К вечеру это стало трудно выдерживать — это ранило, это было очень больно. Это было похоже на то, как женщина рожает; ребенок должен родиться, и женщина испытывает страшную боль — родовые муки.
В то время я ложился спать около двенадцати или часа ночи, но в тот день бодрствовать было невозможно. Мои глаза закрывались, было трудно держать их открытыми. Должно было случиться что-то неминуемое. Сложно сказать, что,— может быть, моя смерть...— но было не страшно. Я был готов. Те семь дней были настолько прекрасны, что я был готов умереть, мне больше ничего не было нужно. Они были настолько восхитительны, я был настолько удовлетворен, что, если бы пришла смерть, я был бы рад ей.
Но что-то должно было случиться — что-то вроде смерти, что-то очень радикальное — то, что будет либо смертью, либо вторым рождением, распятием или воскресением, но что-то необычайно важное было вокруг, буквально за углом. И было невозможно открыть глаза. Я был словно одурманен.
Я лег спать около восьми вечера. Но это не походило на сон. Теперь я понимаю, что имеет в виду Патанжали, когда говорит, что сон подобен самадхи. С одним только различием: в состоянии самадхи вы одновременно и спите и бодрствуете. Сон и бодрствование — вместе, тело целиком расслаблено, каждая клеточка тела полностью расслаблена, все функции ослаблены, и всё же свет бодрствования горит в вас, ясный и четкий. Вы осознаете всё, и всё же расслаблены, вы свободны, но полностью активны. Тело находится в глубоком сне, а сознание — на пике. Горный пик сознания и долина тела — встречаются.
