День за днем дождь струился по стеклу. Как будто город стоял в центре бесконечного водопада.
– Почему всегда дождь, Алекс?
– Тебе не нравится дождь? Ты любишь море?
– Могу я открыть окно?
– Скажи честно, тебе больше нравится море?
– Это окно, Алекс? Там город?
– Если ты хочешь, пусть будет окном. А то, что ты видишь, можешь называть городом.
Алекс вела его по бесконечным каменным коридорам. Подвижные дорожки, белые перемещающиеся внутри корпусов комнаты, похожие на лифты, но работающие совершенно иначе. Огромные, упрятанные в толще каменных стен, холлы. Скрытое освещение равномерно подчеркивало темно-серую грубую фактуру камня, блестели потертой бронзой плиты пола. Высокие потолки терялись во мраке. И нигде Герман не видел людей. Он не находил признаков их присутствия. Не было стульев или кресел, ресторанов или комнат отдыха. И еще его удивляло отсутствие зелени. Никаких растений или цветов. Совсем ничего. Безжизненный камень, холодный металл.
– Где все люди, Алекс?
– Все люди?
– Почему мы никого не встречаем? Сейчас выходные дни?
– Здесь никто не ходит, Герман.
– Почему?
– А куда идти?
Эхо несло шорохи и шаги по коридорам, эхо возвращало далеким повтором нежный голос Алекс. Эхо, кажется, о чем-то предупреждало Германа. Он не понимал, но прислушивался. Он задавал мало вопросов. Возможно, слишком мало, но Алекс это не беспокоило. Герман слышал свои шаги. Они разносились бесконечными коридорами, смешивались с едва различимым журчанием воды где-то очень далеко. Маленькие босые ноги Алекс шагали бесшумно, словно не касаясь широких темных плит гладкого матово-бронзового пола, едва шелестело ее платье, всегда разное.
Впереди раздался грохот. Что-то рушилось, пол под ногами Германа задрожал. Он дернул Алекс за плечо, подтягивая к себе. Прижал к шершавой стене, закрывая собой. Из темноты сверху посыпалась каменная крошка. Несколько тяжелых каменных глыб с грохотом врезались в пол рядом с Германом. Он прижимал к себе голову Алекс, как будто мог спасти ее от огромных камней. Звуки стихли. Герман развернулся к коридору. На полу ничего не было. Ни крошек, ни следов обвала.
– Что случилось, Алекс?
– Это та проблема, о которой говорил Август, – Алекс потянула его дальше по коридору.
Она совсем не боится, понял Герман. Как будто ничего не произошло.
– Алекс, нам грозит опасность?
– Ничего такого, с чем бы ты не справился, – улыбнулась девушка.
Герман все еще чувствовал тепло ее прижавшегося к нему тела.
Цех.
Металлические колонны. Ряды решетчатых столбов. Сотни, тысячи металлических призм разного размера, связанных между собой решетчатыми фермами. Ни звука. Шорох его шагов. И эхо шороха шагов.
– Какой они высоты, эти колонны, Алекс?
– От восьмидесяти четырех до двух тысяч шестидесяти двух метров.
– Почему разные?
– Они растут.
– Сами?
– Нет, все зависит от задачи.
– Что делают в этом цехе?
– Все.
– Еду?
– Конечно.
– Одежду?
– Безусловно.
– Машины?
– Да, Герман. Все.
Архив.
Несчетные ряды узких панелей, похожих на стеллажи. Нет полок. Нет книг. Нет микрофильмов.
– Как вы храните данные, Алекс?
– Последние двести сорок три года только спирали Вейзера.
– А книги? Лазерные диски, пленки, папирусы?
– Спирали Вейзера, Герман.
– Я могу посмотреть?
– Смотри.
Алекс прикасается к стеллажу. Ближайшая к ней стена исчезает и Герман видит бесконечные металлические спирали. Они начинаются где-то глубоко внизу и уходят вверх. Внутри стеллажа холодно.
– Нужен плеер для чтения?
– Что ты хочешь читать?
– Что-нибудь. Нью-Йорк Таймс.
Перед глазами Германа, в воздухе, полоса Нью-Йорк Таймс. 2079 год, замечает он.
– Это последний номер?
– Это архив.
– А сейчас есть пресса?
– Сейчас есть сингулярность.
– Это телевидение?
– Это все вместе Герман. Все, что ты хочешь. Звук, изображение, запах, осязание, цвет, вкус, движение. Все.
Информаторий.
Лаборатории.
Склады.
Бесконечные пустые галереи. Эхо, шепот каменных стен.
– Отведи меня к людям, Алекс. Здесь никого нет.
– Сингулярность, Герман. Она здесь.
– Что такое сингулярность?
– Это все, что есть. Ты видишь, слышишь, чувствуешь. Это сингулярность.
– Это бог?
– Это все.
Вычислительный центр.
Черная гладь воды без конца и края.
– Здесь компьютеры?
– Здесь вычислительный центр, Герман.
– Вода охлаждает процессоры?
– Да, почти так.
– Сингулярность – это суперкомпьютер?
– Сингулярность – это все. Герман, если самое большое, что ты можешь себе представить это суперкомпьютер, то сингулярность – это то, что может себе представить суперкомпьютер.
– А люди, Алекс?
– Сингулярность может представить людей.
– Что это значит, Алекс?
– Герман, посмотри на себя. Сингулярность представила тебя. Ты есть.
– Я живой, я – человек.
– Да, Герман. Все так. Теперь ты понимаешь.
Он не понимал, но не спрашивал. Он собирал внутри себя вопросы, нанизывал их один на другой, сортировал. У него не было ничего, кроме вопросов.