— Дежуришь сутки в клинике, устаешь как бес — ты не думай, я не жалуюсь на свою работу, я ее люблю, — но потом приходишь домой, и хочется, чтоб был праздник. Знаешь, как важно, с какими глазами тебе открывают дверь?.. Вот с тобой не так. Ты молодчага, Танька.
— Со мной — праздник? — спросила Таня.
— Праздник. В особенности когда ты без комплекса.
Он развязал галстук, стянул с себя рубаху и, поставив ногу на стул, принялся расшнуровывать туфли. Таня спросила:
— А какой у меня комплекс?
— Не надо, Танюха. Опять заведемся. Давай так — нам дико повезло, на огромной планете мы все-таки с тобой встретились…
Стоя уже в носках на полу, он обнял ее, повернул к себе, длинно поцеловал.
Все, что он говорил Тане, она много раз слышала не только от него. Эти слова про праздник, усталое нытье о своей тяжкой работе, желание забыться, воспользоваться тем, что есть сейчас, сию минуту, — всем этим она была сыта по горло. Давным-давно, когда она впервые услышала это, ей было лестно, что именно подле нее и из-за нее человек испытывает подобные ощущения. Она старалась, иногда даже через силу, поддерживать эти ощущения, сама распаляя их и в себе. Но шло время, совершенно разные люди говорили ей примерно одно и то же и приходили к ней за одним и тем же, и она сама предоставляла в их распоряжение одно и то же. Они почему-то не удерживались подле нее надолго.
— Погоди, — сказала Таня. — Я постелю.
— Да ладно, — сказал Алексей. — Потом.
Он мешал ей стелить, но она постелила. В дверях послышался шорох, собака злобно зарычала в коридоре.
Таня сказала:
— Кажется, мама пришла.
— Тихо, Буран! — скомандовал Алексей. — Тихо, это свои.
Таня выглянула из комнаты. На пороге квартиры стояла оробевшая Анна Кирилловна.
— Его зовут Буран, — объяснила ей Таня. — Не бойся, мамуля, он не кусается… Ты извини нас, мамочка, мы уже легли.
Анна Кирилловна пробралась к себе в комнату, хотела было пойти на кухню за чайником, но, побоявшись чужой собаки, села в кресло против телевизора и включила его.
У постели горели две свечи. Прикурив от одной из них, Таня спросила:
— А все-таки, какой же у меня, по-твоему, комплекс?
— На фиг тебе это знать? — устало спросил Алексей.
— Мне любопытно.
— Пожалуйста. Комплекс у тебя такой: все мужчины — эгоисты и обманщики.
— А это неверно?
— Как всякое обобщение. Я терпеть не могу рассуждений, начинающихся со слова «все»: все интеллигенты, все рабочие, все зубные врачи…
— Значит, ты особенный? — спросила Таня.
— Особенный. И ты особенная. Кончай курить, Танюха. Это глупо — лежать в постели и заниматься философией. Есть совсем другое, прелестное занятие.
— А война? — спросила Таня. — Ты мне еще не сказал, что все равно когда-нибудь будет война.
— Будет.
Глубокой ночью зазвонил телефон. Свечи, захлебнувшись в стеарине, уже давно погасли. Таня в темноте нащупала трубку и хриплым голосом откликнулась:
— Да.
Кто-то молча дышал на другом конце провода.
— Положи трубку, — шепотом попросил Алексей.
Но аппарат зазвонил еще и еще раз.
— Моя благоверная, — сказал Алексей. — Дай мне, пожалуйста, сигарету.
— А откуда она знает мой телефон?
— Она все знает. Это такой человек, Танюха…
— Мне неинтересно слушать, какой она человек, — сказала Таня.
— У нее очень ранимая психика, — сказал Алексей. — В прошлом году она перенесла тяжелую форму инфекционной желтухи.
— А корь?
— Что корь? — не понял Алексей.
— Корь у нее была?
— Была, вероятно, в детстве. Почему ты об этом спрашиваешь?
— Просто так. Чтобы доставить тебе удовольствие рассказывать о ней.
Она поднялась с постели и накинула халат, лежавший на полу.
В окно, в щели вокруг задернутых штор, пробивался неопрятный осенний рассвет. От его сочащегося, больного света комната казалась холодной и грязной.
— Куда ты? — спросил Алексей.
— Сварю кофе.
Утром, как всегда, Анна Кирилловна поднялась раньше Тани. Вымытая после ужина посуда стояла в кухонном шкафчике. Надо будет попросить этого Алексея сдать бутылки в магазин, решила Анна Кирилловна. И привинтить как следует зеркало в прихожей. Картошки бы хорошо принести с рынка килограммов пять.
Таня вышла из своей комнаты уже одетая и причесанная.
— Доброе утро, мама.
Сложив руки на коленях, она села против матери за стол.
— Разве ты не будешь принимать ванну? — спросила Анна Кирилловна.
— Я уже мылась.
— Хорошо, что вы убрали из коридора этого Урагана, — сказала Анна Кирилловна. — Он ужасно страшный. Я боялась пройти мимо него ночью в уборную.
— Его зовут Буран, а не Ураган, — сказала Таня.
— А чем его кормят?
— Не знаю.
— Таких громадных собак, кажется, кормят овсянкой. Я куплю ее на обратном пути из института.
— Никто тебя не просит, — сказала Таня. — И вообще, не вмешивайся в то, что тебя не касается.
Анна Кирилловна замолчала. Она доела свой завтрак, стараясь не глядеть на дочь.
— Что ты на меня так смотришь? — раздраженно спросила Таня.
— Странно. Разве я уже не имею права взглянуть на тебя?
— Ты только и мечтаешь, чтобы я выскочила замуж за какого-нибудь кретина. Лишь бы на нем были брюки и пиджак, а остальное для тебя не имеет значенья…
— Опомнись, лапонька, — сказала Анна Кирилловна.
