— Теперь, Анна Григорьевна, — сказал Петя Лобанов, — будет у вас в кабинете интерьер.
Петя не учился на художника, был самоучкой, и классов окончил немного — семь, но работал по своей специальности давно. В окрестных совхозах его нарасхват укланивали для нужд наглядной агитации. Он хорошо рисовал на фанере и на железе перевыполнение планов, натурально изображая рогатый скот, свиней и кур. В неотложных случаях у него получались с фотокарточек и знатные люди. Была у него в подвале Дома культуры мастерская, тут он писал афиши для танцев и кино. Жил Петя Лобанов в полном достатке, даже покупал книги в уцененке и знал кое-какие слова по искусству с приблизительным смыслом. В Доме культуры Петя держался особняком, отчаянно ревнуя свою жену, бухгалтера Галю. Хотя она и соблюдала ему верность по всем статьям, но, будучи приветливой, производила ненужное впечатление. За это впечатление Петя и тиранил ее своей ревностью.
Сгрудив в фойе привезенную мебель и передохнув на ней, сотрудники доделали работу до конца: вынесли из директорского кабинета старомодный буфет, поношенные кресла и втащили туда обновку.
Когда зажгли полный верхний свет и настольную лампу, все ахнули от распахнувшейся перед ними красоты.
Художник сказал:
— Сюда бы еще трюмо, Анна Григорьевна, и получится у вас замечательный тет-а-тет.
Кладовщик же Федор Терентьевич сформулировал гораздо точнее:
— С новосельем бы надо, Анна Григорьевна.
По мелочи наскреблось у каждого. Магазин уже был закрыт, но продавщица винного отдела жила неподалеку, кладовщик сбегал к ней, она отпустила ему в форточку пол-литра белого, бутылку вермута и кулечек помадки.
В старом буфете у Анны Григорьевны стоял юбилейный набор фужеров, подаренный шефами для клубных «Огоньков». На письменном столе расстелили газету. Заглянул в дверь участковый, он был в активе Дома культуры — на вечерах самодеятельности художественно свистел народные мелодии. Налили и ему. Выпили хоть и по-быстрому, но культурно. Коллектив был крепкий, дружный. Если и отмечали вот так радостное событие в директорском кабинете, то попусту не болтали, говорили дело в рабочем порядке.
И сейчас посидели-постояли недолго, а перед уходом Анна Григорьевна объявила:
— Завтра будем списывать старую обстановку. С утра утвержу в сельсовете комиссию. Федор Терентьич, у нас в кладовой солярка еще есть?
Кладовщик ответил, что литров десять сыщется.
— А не мало будет?
— Вообще-то, маловато. Смотря по погоде.
Киномеханик сказал не к месту:
— Товарищи, маленькое объявление: я в Главкинопрокате индийский фильм выцыганил. Нулевым экраном, две серии, очень переживательный…
Сотрудники оживились было, но Анна Григорьевна сказала, чтоб расходились по домам. А киномеханику велела:
— А ты, Костя, останься.
Дверь кабинета она прихлопнула на французский замок и не прошла за свой письменный стол — опустилась в новое кресло. Косте сказала:
— Не подпирай стенку. Садись.
Тяжело вздохнув, он сел во второе новое кресло.
— Думаешь, мне приятно с тобой разбираться? — спросила Анна Григорьевна и тоже вздохнула. — Ребенка бы хоть своего пожалел.
— Я жалею, — сказал Костя. — Всю получку отдал Тоське, до копейки.
— А на какие шиши с Люськой гуляешь?
— Мы не гуляем, — сказал Костя.
— А как же это, интересно, называется?
— У меня к ней чувство.
— Ну и что? Значит, у каждого будет чувство, и он, задрав хвост, побежит от семьи?
На этот вопрос Костя не сумел ответить. Он маялся в кресле. Анне Григорьевне, женщине доброй, тоже было тошно: ее сын прошлым летом разошелся с женой, оставив ребенка. Все материнские слова и горючие слезы она уже извела, убеждая сына, и теперь на долю Кости остались одни ошметки.
— Подумал бы ты над своим моральным обликом, — сказала Анна Григорьевна.
А Косте хотелось помочь ей, он видел, как ей трудно с ним, знал, что в районе с нее спрашивают за него — Тоська писала заявления повсюду.
— Меня в Первомайское зовут, — тихо сказал Костя. — Если хотите, я туда перейду.
— А думаешь, в Первомайском тебе аморалку спустят?
— Там директор совхоза крепкий мужик. Бывший генерал, — пояснил Костя. — Клуб недавно поставил. Он отбодается.
— Не отпущу, — поднялась Анна Григорьевна.
На этом их беседа закончилась.
С утра Анна Григорьевна пошла в сельсовет. Председатель, человек недавний, — говорили, из моряков, — сперва не мог взять в толк, какая комиссия и для чего. Анна Григорьевна рассказала, он снова не понял.
— Сельсовет-то здесь при чем?
— Мы подчиняемся вам, Сергей Иваныч.
— Но мебель принадлежит Дому культуры? Вы за нее отвечаете?
— Директор не является материально ответственным лицом.
— Постановочка, — сказал председатель, расстегнув ворот кителя. — А за что же вы тогда отвечаете? За танцы, что ли?
— Почему это за танцы? — обиделась Анна Григорьевна. — У нас кружки, у нас самодеятельность, лекции…
— Дошло, — сказал председатель. — Значит, средства наши, а идеология ваша. Нам, выходит, попроще: сощелкал на счетах — сошлось, не сошлось, сразу видать. Ладно. На какую сумму списываете мебель?
— Двести сорок семь рублей.
