— Дед к вам не переедет!
— То есть как это не переедет? — громко спросил Анатолий.
— А вот так! Не станет он у вас жить! — Она поднялась из-за стола. — Я к нему перееду!..
И ушла. После недолгой, неловкой паузы Ирина Владимировна печально вздохнула и сказала с глубокой горечью:
— Если Егор Иванович действительно не согласится, не надо насиловать его волю. Нашу Галку он любит, она слушается его больше, чем нас, жилплощадь у него достаточная, в жакте возражать не будут…
— Замолчи!.. — крикнул Анатолий.
…И Галя перебралась к деду. Длилась зима.
Примостившись у подоконника, Егор Иванович чинил старую лампу. Не очень нужна ему эта лампа, но сидеть без дела ему теперь невмоготу.
А внучка торопливо дописывала письмо. Рядом на полу, у ног, портфель, набитый книгами, а на столе расставлены две тарелки, вилки, ножи.
Не отрываясь от письма, Галя сказала:
— Дед, у нас сегодня всего две лекции, я прибегу рано. Ты без меня не обедай, ладно?
— Хорошо.
— Если очень проголодаешься…
— Я не проголодаюсь.
— Дедушка, можно, я напишу Валере привет от тебя?
— Напиши.
Галя заканчивала письмо:
«У нас с дедом случилось огромное горе. Умерла бабушка. Ты не представляешь, Валерка, какие это люди! Таких больше нет на всем свете…»
Она заклеила конверт, поднялась. Одеваясь, тарахтела:
— Между прочим, забыла тебе сказать: в субботу вечером у нас с тобой гости. Дуреха Танька надумала выходить замуж. Я велела ей показать нам жениха… Салат бабушкин сделаешь, дед?
— Сделаю.
— Если жених тебе не понравится, ты непременно скажи мне — я постараюсь отговорить ее. По-моему, он еще не догадывается, что она собирается выходить за него замуж…
— Галя, — не оборачиваясь, попросил Егор Иванович. — Ты оставь мне, пожалуйста, свой паспорт.
— Зачем? — изумилась внучка.
— Сегодня в жакте приемный день у паспортистки. Я тебя пропишу.
— Это тебя мать надоумила? — яростно взвилась Галя.
— Я сам.
— Эх, дед! А еще говорил мне, что лжешь только в крайних случаях!.. Плевала я на прописку! — Схватив портфель и поцеловав деда, убежала.
А Егор Иванович еще попытался было поковыряться с ненужной лампой, а затем, поднявшись, поглядел за окно: снег сильно погустел, но в хлопьях еще видна бегущая к трамваю внучка.
Я никогда не вел дневников — даже в юности, когда иные мои сверстники заводили для этого толстые клеенчатые тетради, прозрачно скрывая модное свое увлечение.
Впервые необходимость в каких-то записях возникла у меня осенью и зимой 1941/42 года в Ленинграде: пережитое и увиденное потребовало исхода.
Затем эта потребность истаяла на долгие годы и возродилась внезапно лишь в поселке, где я плотно обосновался лет тридцать назад.
Живя здесь и зимами — а зимы свирепые, под сорок, с ладожскими ветрами, — я вынужден каждодневно топить в доме три очага: плиту на кухне и две печи.
А это занятие поразительно способствует всевозможным размышлениям. Я даже думаю, что пещерный человек делал свои медленные великие открытия, дремля у костра, глядя в огонь, и это помогало ему переползать из одной эры в другую, более совершенную.
Во всяком случае, могу утверждать с полной убежденностью, что сидеть у открытой печной топки и смотреть на пылающие дрова, помешивая их время от времени кочергой, — занятие в высшей степени духовное: в печном пламени, при хорошей тяге, пустая суетность с воем уносится в дымоход.
И вот именно так, глядя в огонь (холодами — в печной, а весной и летом — в садовые и рыбацкие мои костры), я стал постепенно приходить к заключению, что, быть может, и мне пора приступить к записям.
И приступил, стал вести их.
Меня тотчас увлекло, что в этом жанре нет никаких правил и законов: гуляй, автор, по какой вздумается тропке! Путешествуй, скачи во времени и в пространстве!..
Но внезапно чрезмерная вольность озадачила меня. Не привык я к ней. Уж слишком велика получается при этом ответственность. В цельной вещи, организованной композиционно, автор отвечает за все чохом. А в мелких заметках, в поденных записях, в картинках жизни его ответственность дробится и вытарчивает на каждой странице.
Как бы тут не дать слабины, подумал я, уж очень бы не хотелось на старости лет. И пришлось мне для страховки оглянуться на литературный опыт великого прошлого.
Оглянулся, увидел и несколько успокоился.
Не было и нет единообразной записной книжки писателя. Они весьма различны по типу.
Случаются поспешные заметки, понятные лишь их автору, — над ними впоследствии (если он этого заслуживает) бьются текстологи и литературоведы, пытаясь расшифровать: что бы это значило?
Есть записи — наблюдения, зарисовки. Записи-мысли. Записи-факты. Записи-сюжеты.
Что касается записей-мыслей, то это далеко не всегда мысли самого автора: они могут впоследствии стать мыслями которого-либо из его героев, и притом не обязательно положительного.
