Капитан Юрков и старший лейтенант Макагон одобрили решение разместить медпункт в противотанковом рву. Мы с Машей взялись за дело: натаскали туда полыни, застелили ее плащ-палатками, из других плащ-палаток соорудили навесы над импровизированными "лежачими местами", лейтенант Адамов добыл для нас небольшую жестяную печурку, чтоб было на чем вскипятить воду. И медпункт заработал.
Тогдашние бои носили крайне ожесточенный характер, раненые поступали непрерывно. И не только свои, батальонные, но и из соседнего 106-го стрелкового полка: в нем прослышали, что в противотанковом рву появился военврач, и, заботясь о людях, переносили туда тяжелораненых. Нагрузка для нас с Машей становилась непосильной. Но ведь не откажешь в помощи истекающему кровью, не крикнешь санитарам, чтоб тащили человека обратно!
Честно скажу, были минуты, когда хотелось упасть ничком, забыться хоть на час. Не из железа же мы, не можем работать без передышки, как роботы! Но кому скажешь об этом? Войне? Или тем несчастным, у которых одна лишь надежда и осталась - надежда на тебя, на санитаров?
Дубели на морозе пальцы, не поддавалось ножам и скальпелям пропитанное кровью, заледеневшее обмундирование, стыли на ресницах слезы отчаяния, когда умирал во время перевязки или укола настрадавшийся боец. Но, наспех глотнув кипятка, кое-как согрев пальцы во рту или возле печурки, мы вновь и вновь перевязывали, шинировали, наполняли шприцы камфорой, кофеином или обезболивающим средством.
После гибели Маши я двое суток работала одна и не знаю, как выдержала. Потом пришла новая помощница - медицинская сестра Евдокия Рябцева. Она приползла в противотанковый ров рано утром. Поднялась, отряхнула шинель, поправила, чуть сбив на правый бок, шапку-ушанку, красиво вскинула к виску руку, представилась.
Была она высока, дуги бровей, по тогдашней моде, аккуратно выщипаны, губы слегка тронуты помадой. Я еще подумала: откуда взялась такая франтиха и надолго ли ее хватит? Но Дуся Рябцева оказалась достойна своей предшественницы, и хватило ее надолго - на всю войну.
Дуся сразу взялась за дело. Быстро разобралась, кем из раненых надо заняться немедля, а кем - во вторую очередь, сбросила варежки и неторопливо, но умело принялась накладывать повязки. Движения у Дуси были не просто ловкие, а изящные, радостные для глаза. Да и вся она выглядела празднично!
Забегая вперед, скажу, что в Дусе меня особенно поражала постоянная, в тогдашних условиях порой даже раздражающая забота о внешности. Что говорить, женщинам на фронте не всегда удавалось даже личную гигиену соблюдать, особенно во время тяжелых боев. А уж наводить красоту, да еще на передовой...
Бывало, батальон весь день отражает атаки врага, отбивающего какую-нибудь высотку, ночью атакует сам, мы же с Дусей сутки напролет перевязываем, накладываем шины, отправляем раненых в медсанбат, случается, ползем в роты. А на следующий день я вижу, что Дуся не только умылась, но и темные бровки свои подправила, и припудрилась, и губки подкрасила.
- Как ты умудряешься?
- Что же, если война, чумичкой ходить?
Рассказывали, что девушки-санитарки и фельдшеры из нашего медсанбата, располагавшиеся в балке Донская Царица, приводили в отчаянье хирурга военврача III ранга А. Г. Васильева: в промежутках между операциями, забравшись в темные укрытия, девушки при свете карманных фонариков выщипывали брови, подкрашивали ресницы, губы.
- Ненормальные! Тут бомбежка за бомбежкой, вражеские танки прорвались, кому нужны ваши накрашенные губы? - хватался за голову Васильев.
И все же там, в балке Донская Царица, девчата находились далеко от передовой, им не грозила ежеминутная гибель. Так что военврач Васильев, с моей точки зрения, за голову хватался зря. Что бы он, интересно, стал делать, понаблюдав за Дусей?
Порою Дусино охорашивание вводило мужской пол в заблуждение. Случалось, кто-нибудь из прибывших с пополнением сержантов или офицеров пытался ухаживать за моей помощницей. И получал от ворот поворот. Как-то я оказалась невольным свидетелем разговора медсестры с молодым лейтенантом, вздремнув в блиндажике роты, где мы находились во время ночного боя. Разбудил голос Дуси:
- Идите, идите, товарищ лейтенант. Нельзя.
- Э-эх! К тебе со всей душой... - жарко вырвалось у Дусиного собеседника. - А зачем тогда красоту наводишь?
- Красоту обязательно наводить надо. Чтоб вам, к примеру, не боязно было. Чтоб скорей к войне привыкали, - по-матерински мягко объяснила Дуся. - Посмотрите и увидите: даже мы, женщины, не трусим... Иди, миленький, иди. Тебя бойцы заждались!
Несомненно, стремление Дуси выглядеть собранной, привлекательной было своеобразной формой самоутверждения, способом сохранить свое человеческое достоинство в тех бесчеловечных обстоятельствах, какими является война. Ветераны батальона понимали это. А остальных аккуратная, прихорошенная Дуся, пожалуй, и впрямь учила верить, что передний край - тот самый черт, который не столь страшен, как его малюют.
