Командиров подразделений приглашают в станционное помещение. Оно сейчас как сотни других: затоптанный деревянный пол, облупившаяся коричневатая краска дверных коробок, скамеек и кассовых окошек, зеленые урны, муторный, стойкий запах табака и махорки. Начальник санитарной службы дивизии оглядывает собравшихся, здоровается, поздравляет с благополучным прибытием. Фразы самые обычные, но звучат необычно из-за несвойственной Власову сухости тона.
Все разъясняется немедленно. Начсандив сообщает, что мы прибыли на Сталинградский фронт. Он создан Ставкой только что, 12 июля, в связи с продолжающимся наступлением немецко-фашистских войск на юге страны. Дивизии приказано занять оборону по левому берегу Дона, в полосе хутора Ильмень-Суворовский - станицы Верхнекурмоярской, и не допустить форсирования Дона передовыми частями врага.
Стрелковые полки и артиллерийский полк дивизии указанные им рубежи уже заняли, передовой отряд дивизии выдвинут навстречу наступающему противнику в район станицы Цимлянской, медико-санитарному батальону следует по завершении выгрузки двинуться в станицу Новоаксайскую, развернуться там не позднее утра следующего дня и подготовиться к приему раненых.
- До Новоаксайской шестьдесят километров по открытой местности, предупреждает Власов. - Возможны налеты авиации противника. Требую соблюдать жесткую дисциплину. Командиры обязаны подать пример выдержки и мужества. Это все. Вопросы есть?
Вопросов нет. Вернее, вопросов множество, но они не к начальнику санитарной службы дивизии. Ведь нельзя требовать от Власова, чтобы он ответил, как сумели гитлеровцы оправиться после разгрома под Москвой, отчего мы вынуждены снова отступать и, судя по всему, отступили уже до самого Дона!
Да и какой смысл задавать такие вопросы? Это ничего не изменит. Есть реальность, с которой нужно считаться, есть понятие "солдатский долг", и, наконец, есть приказ, который следует выполнять как можно скорее и лучше.
- Все ясно! - слышится голос ведущего хирурга А. М. Ската.
- Хорошо, - говорит Власов. - В таком случае приступайте к выполнению приказа, товарищи. Желаю успеха!
Он подносит руку к лакированному козырьку фуражки.
- Строить подразделения! Строить подразделения! - разносится по станции.
Колонна медико-санитарного батальона вытягивается на булыжной пристанционной площади. Сбегаются жутовские ребятишки. Из-за плетней, где желтеют подсолнухи, темнеет вишенье. Глядят, приложив ко лбу загорелые руки, женщины. Перекликаются петухи. Этот мирный пейзаж, эти мирные, милые звуки никак не вяжутся с только что услышанной новостью о приближении врага. Ну какой же тут фронт? Даже отдаленного гула выстрелов не различишь. И ясное небо совершенно чисто - никаких самолетов...
Подают команду начать движение. Колонна трогается с места. В сознании все еще не укладывается, что прибыли на фронт, что дивизия, может быть, уже сражается, несет потери. Никто из нас не подозревает, что с каждым шагом батальон приближается к самому кратеру развернувшегося на степных просторах сражения. Нам невдомек, что огненная лава войны скоро расползется по всему междуречью Волги и Дона, что жгучие огненные языки дотянутся до Сталинграда, и те, кому повезет, кто уцелеет в июле, узнают и вынесут то, чего прежде не знал и не выносил ни один человек.
* * *
По дороге к Сталинграду эшелон медсанбата бомбили два раза. Особенно жестоко в Поворине. Мы прибыли туда за считанные минуты до начала сильнейшего налета вражеской авиации. Позднее А. М. Скат и И. М. Персианова, уже побывавшие на фронте, говорили, что такой бомбежки не припомнят.
Словом, можно было считать, что крещение бомбами мы приняли. Но одно дело - переносить бомбардировку в эшелоне, и совсем другое - в колонне войск, совершающих пеший марш. Убедиться в этом пришлось уже на шестом километре пути.
...Пять "юнкерсов", нагло летевших без сопровождения истребителей, появились в небе совершенно неожиданно, приближаясь с невероятной быстротой. Команду "Воздух!" подали, насколько я понимаю, своевременно, но выполняли медленно. Во всяком случае, сама я не бросилась сразу же прочь от дороги, не попыталась найти хотя бы подобие укрытия, а какое-то время стояла будто загипнотизированная, оцепенело наблюдая, как стремительно увеличиваются в размерах вражеские самолеты. Это противник? И ничего нельзя предпринять? И нужно бежать, бросаться в пыль, пачкать обмундирование?
Очнулась я, когда, заложив крутой вираж, головной бомбардировщик с воем понесся на колонну и от его брюха отделились бомбы. На мгновенье они словно бы зависли в воздухе и вдруг, как бы выискав цель, с нарастающим злобным визгом устремились прямо на меня.
Результаты вражеской бомбежки оказались весьма убогими: "юнкерсы" крутились над колонной минут сорок, а убило только двух лошадей, ранило всего трех человек и разбило лишь одну повозку. Но именно тут, в открытой степи, впервые довелось испытать чувство полной беспомощности перед врагом, чувство глубокого унижения. Поэтому поднимались мы с земли бледные от пережитого, с глазами, полными ярости и гнева.
