Мне нужен был начальник медснабжения дивизии лейтенант Игорь Рафаилович Обольников, или попросту Игорь Обольников, как мы его тогда звали. Но первым знакомым человеком, попавшимся на острове, оказался не Обольников, а медицинская сестра Оля Кононенко. Та самая полненькая хохотушка Оля, которая на тактических учениях в Акмолинске, бывало, не могла встать со снега, барахтаясь в толстенных ватных брюках и полушубке. Оля быстро шла куда-то с кипой белья. Я окликнула ее. Девушка заулыбалась:
- Ой, здравствуйте! Вернулись? Насовсем?! Ой, извините, руки дать не могу...
Я сказала, что приехала ненадолго, ищу Обольникова, спросила, где его землянка. Оля подсказала, как найти начальника медснабжения, но расстроилась:
- Ой, это, значит, вы к девочкам даже не зайдете?! Ну как же так? Мы вас всегда вспоминаем: и Женечка Капустянская, и Галка Довгуша, и Верочка Городчанина... Вы нас совсем забыли, значит?
Я заверила Олю, что никого не забыла, что непременно зайду к девушкам, как только договорюсь о получении медикаментов и перевязочных средств.
- Кстати, - спросила я, - как у вас сейчас с мед-снабжением?
- Сейчас-то хорошо, а было плохо, ой как плохо! Подвоза из-за сала никакого, старые бинты стирали-перестирывали. Когда ничего не осталось, пустили на перевязки простыни...
- А не наказывали за это?
- Так само же начальство приказало! А что делать-то, если ничего не везут? Ой, а с Обольниковым-то что случилось!
И словоохотливая Оля тут же рассказала, как Обольников, отправившись в один из труднейших дней обороны Сталинграда за Волгу для получения медикаментов и перевязочного материала, показался коменданту переправы подозрительной личностью, чуть ли не дезертиром, с трудом доказал свои полномочия, в знак особой милости не угодил под арест, а был поставлен на разгрузку-погрузку катеров, паромов и перебрался на левобережье лишь три дня спустя.
На левом берегу Обольникову повезло: ему, первой ласточке с правого берега, на радостях выдали целый товарный вагон всевозможного медицинского добра для всех медсанбатов 64-й армии, и, конечно, свой родной медсанбат Обольников не обездолил. Правда, комендант переправы и на обратном пути заставил нашего начальника медснабжения почти неделю провести на берегу, поработать на погрузке боеприпасов, зимнего обмундирования и продовольствия. Зато спустя неделю бесценный для медиков груз был переправлен через Волгу без потерь.
- Все так радовались, так радовались! - восклицала Оля.
Она убежала по делам, взяв с меня обещание непременно прийти к своим, а я отправилась к Обольникову.
В землянке начальника медснабжения в тот момент находились сам Обольников, девятнадцатилетний, сероглазый, пышноволосый веселый юноша, и начпрод медсанбата С. М. Итин, сутуловатый, лет сорока пяти мужчина, неизменно приветливый и доброжелательный к людям. До войны Итин преподавал в институте, выделялся среди остального комсостава начитанностью и красивой, хотя несколько книжной речью. Итин знал на память много стихотворений классиков и советских поэтов, любил их цитировать.
Меня усадили на топчан, забренчали кружками, "сооружая чаек". Я спросила у Обольникова, что он может дать Отдельному учебному. Он задорно ответил, что даст всего, чего моя душа пожелает. И теперь уже сам поведал о командировке за Волгу. В изложении Обольникова рассказ выиграл в живости, но юмористическую окраску изложения Оли Кононенко утратил.
- Впрочем, нечего жаловаться! - подвел черту под своей одиссеей Обольников. - На войне главное, что жив остался. Вы-то как? Все на передовой?
- На передовой. У вас тут без перемен?
- Ну, как сказать... Андрея Михайловича Ската в армейский госпиталь перевели, он и Персианову с собой забрал.
- Кто же теперь у вас гипс накладывает? - спросила я, памятуя, что Персиановой не было равных в гипсовании.
- Теперь все справляются: Ираида Моисеевна научила. А знаете, кого еще от нас забрали, в эвакогоспиталь перевели? Рубина.
- Да ну?!
- Вместо него ваша подруга, Антонина Степановна Кузьменко. Вы, кажется, не слишком огорчились, что Рубина в медсанбате нету?
- Не слишком. Человек свой долг командира в одном видел - следить за подчиненными. Вы же прекрасно знаете, как его прозвали: игуменом женского монастыря.
- Он и вам, говорят, взыскание дал?
- Было. На формировке сходила в деревню за молоком без спросу. Ну, и сразу пять суток ареста! А уж если кто из девушек или женщин наедине с мужчиной оказывался...
Обольников смутился, а Итин возразил:
- Однако, Галина Даниловна, Рубин о вас же, женщинах, тревожился.
- Думаю, Рубин больше за себя опасался, чем за других, безапелляционно высказалась я.
И тут увидела, как может помрачнеть, каким сухим тоном может заговорить Итин.
- Полагаю, вы ошибаетесь, - отстраненно, глядя мимо, сказал начпрод. Рубин - человек очень доброй души. Всем вам он в отцы годился и, поверьте, переживал за вас, как за родных дочерей. Вот именно! Как за родных!
Озадаченная отповедью, я молчала. Итин увидел, какое впечатление произвели его слова, и гораздо мягче продолжил:
