Еду через Москву. На улице Горького меня, облаченную в прожженную шинель, в потертую, болтающуюся на обритой голове шапку-ушанку, задерживает патруль. Начальник патруля, майор, начинает выговаривать за неряшливость, но прерывает нотацию на полуслове, вытаскивает блокнот и дает записку в комендатуру, где я получаю новое обмундирование: хлопчатобумажное военное женское платье, белье, кирзовые сапоги, новехонькую, на мой малый рост шинельку, офицерскую шапку-ушанку, скрипучий кожаный ремень и даже новенький зеленый вещевой мешок.
Вещи добротные, хорошие, но почему-то жалко сдавать прожженную шинель, старые брюки, разбитые, слишком большие сапоги и штопаный-перештопаный вещевой мешок: как будто рвешь последние связи с прошлым...
До Джезказгана добиралась с частыми пересадками, чувствуя слабость, головокружение, звон в ушах. По ночам, забываясь, кричала. Меня будили: "Товарищ капитан, хватит воевать!"
Добравшись до Джезказгана, очень ослабела и, переступив порог дома, упала без сознания. В чувство привел отец. Он стал совсем седым, исхудал, лицо изрезано глубокими морщинами. Сказал, что сын в детском саду, но сад не здесь, а в Долинке, под Карагандой.
Я даже заплакала от огорчения и в тот же день поехала в Караганду. Но за дорогу так устала, так изволновалась, что в Долинке, не дойдя до детсада, опять потеряла сознание и упала. Меня подобрали, отвезли в больницу и выпустили только через две недели.
На этот раз я до детского сада дошла. На дворе ковырялся в снегу мальчик в вытертой шапке, большом демисезонном пальто и больших заскорузлых ботинках.
Позвала. Поднял голову, не узнал, снова заковырялся в снегу. И лишь после того, как позвала еще раз и заплакала, кинулся ко мне и тоже заплакал.
Предполагая вернуться на фронт, перевезла отца и сына в Москву. Мы заняли комнату в прежней квартире, хотя и тут не обошлось без осложнений и хлопот. Отпуск заканчивался. Подала рапорт в Главное санитарное управление РККА с просьбой направить в прежнюю часть. Просьбу не удовлетворили, предложили должность старшего врача батальона аэродромного обслуживания в полку бомбардировочной авиации дальнего действия.
Я отклонила это предложение и еще несколько предложений подобного рода: не хотела оставаться в глубоком тылу. А на очередном построении офицеров резерва Главного санитарного управления РККА опять упала, опять очутилась в госпитале, и на этот раз приговор медицинской комиссии был окончательным: инвалид войны.
Так завершилась моя служба в Советской Армии. Пришлось приспосабливаться к тыловой- жизни, лечиться, работать, чтобы поставить на ноги сына, заботиться об отце. Связь с фронтовыми товарищами нарушилась. И нарушилась надолго...
Эпилог
Давным-давно закончилась война. Сорок с лишним лет минуло. Но каждый год в мае месяце съезжаются - в Москву или на места былых боев - ветераны 72-й гвардейской Красноградской стрелковой дивизии, не забывающие фронтовое братство.
Из офицеров, старшин, сержантов и солдат, упомянутых в этих записках, я постоянно вижу на встречах Героя Советского Союза Г. М. Баталова, назначенного в конце войны командиром нашей дивизии и получившего тогда же звание генерал-майора; Б. П. Юркова, командовавшего в сорок пятом 81-й стрелковой дивизией, сейчас генерал-лейтенанта; Ю. А. Чередниченко, подполковника в отставке; хирурга М. И. Гусакова и его жену Е. А. Капустянскую, хирургическую медсестру; хирурга И. С. Милова с женой А. В. Коньковой; известного кардиолога, заслуженного врача РСФСР И. Р. Обольникова; делегата XXI съезда КПСС Марию Васильевну Абакумову, награжденную уже в мирное время за трудовой подвиг орденом Ленина; главного санитарного врача Волгоградской области Зинаиду Касьяновну Дроздову; хирурга Н. Н. Пинскер.
Нередко приезжает героиня боев на "Бородаевском плацдарме" Антонина Акимовна Чичина, та самая санинструктор Тоня Чичина, чье имя знала вся 2-я гвардейская дивизия.
В декабре 1943 года она в который раз подняла залегших бойцов в атаку. Пулеметная очередь перебила девушке ногу выше колена. Товарищи вынесли санинструктора с поля боя, хирурги спасли ей жизнь, но спасти ногу не могли.
После боя командир Тониного батальона гвардии капитан Сагайда сразу поехал в медсанбат. Операция закончилась, его пропустили, и Сагайда сказал тогда Тоне, что батальон никогда ее не забудет, что офицеры и бойцы верят в нее.
- Ты молодая, отважная, красивая, - говорил капитан. - Все у тебя еще впереди: и учеба, и любимая работа, и хороший муж, и дети!
Предсказания Сагайды сбылись: несчастье не сломило Антонину Акимовну, все вышло как сказал комбат.
А однажды приехал на встречу человек, которого считали погибшим: гвардии лейтенант в отставке Анатолий Васильевич Костин. Если читатель помнит, после боя у хутора Кисловского лейтенанта нашли возле орудия в бессознательном состоянии, с кровавой пеной на губах. Думали, до медсанбата не дотянет. Даже похоронку составили! А в 30-летие Курской битвы Костин вдруг появился в Шебекинском лесу. "Дотянул" и до медсанбата и до госпиталя. А там спасли.
Но многих среди нас нет: не дошли до Победы.
