В глазах потемнело - от переутомления или в самом деле суходол?.. Вышли на прогалину, похоже, песок, раз снег так быстро растаял. Почувствовали под ногами твердый грунт. Неужели выбрались из болот? Марко упал на колени, повалился и словно оцепенел. Текля умоляла его преодолеть усталость: вот-вот светать начнет, надо же найти какое-то укрытие. Марко совсем изнемог. Попыталась взвалить его себе на спину, осторожно, чтоб не разбередить рапу, - и не смогла. Сама обессилела, ремень режет, тянет, натер ей бок; все тело в ссадинах. Чуть не плача, стояла над Марком, пока тот не очнулся. Оперся на руки. Текля помогла ему подняться, и он нетвердым шагом поплелся дальше, не подымая головы. Текля понимала: если не удастся найти защищенного места, Марко упадет и больше не поднимется. Перебрались через пашню, миновали выходившие на берег огороды, дорогу, еще одно болото и, наконец, до края залитый водой овражек. Вымокли до нитки, шли напрямик, не теряя надежды где-нибудь передневать. И вдруг счастливая неожиданность: наткнулись на стог сена. Марко упал в сено, стуча зубами, дрожал в лихорадке. Лучшего прибежища не сыскать. Текля принялась устраивать гнездо. Стог был разворошен - видно, по ночам брали сено на корм скоту. Текля порезала осокой руки, пока готовила Марку постель. Светало. По низине стлался густой туман. Текля выбрала из стога середину, получилось просторное убежище. Прикрыла его со всех сторож сеном, чтобы не бросалось в глаза. Внутри стога сено сгнило, перепрело. Ну и повезло же им, - после всех невзгод напали на надежное укрытие. Почувствовали себя наконец-то в тепле и безопасности. Вот только от запаха плесени дышится тяжело. Марко лежал без памяти, обняв автомат, стонал, метался, но постепенно забылся, затих. Текля хотела было перевязать ему рану, да решила не тревожить. Не заметила, как сама погрузилась в забытье.
Не знала, долго ли спала. Разбудили голоса, долетавшие с низины. По размокшей дороге брели кони, скользили полозья, люди приехали за сеном. Текля оцепенела от страха: начнут разбирать стог, обнаружат их убежище. Марко спит, ничего не слышит. А если и проснется, что он может сделать?
Сани стояли у стога, казалось, целую вечность. Люди сбились в кучу словно для разговора по душам. Так, во всяком случае, казалось. Текля, однако, скоро поняла, что люди чего-то мнутся, о чем-то умалчивают, недоговаривают, больше прислушиваются. Прогребла оконце, слушала. Рассказывал чернобородый в добротных сапогах, кожухе и смушковой шапке, он заметно выделялся среди обступивших его сельчан в худой одежонке. За старшого у них; по всему судя, он хорошо был знаком с событиями этой ночи, и люди, обступив, расспрашивали его, но с опаской. Текля стала прислушиваться... Говорили о том, как партизаны, уже совсем было оказавшиеся у немцев в руках, вдруг исчезли. Текля с облегчением узнала, что Родион спасся. Помогла-де ускользнуть партизанам вода. Тяжелая раскисшая дорога помешала немцам, а то обязательно по мокрой пашне напали бы на их след.
Возчики хмурые, молчаливые. Бородач словоохотливо поведал, что партизанам устроили кровопускание, теперь все дороги перекрыты, скоро переловят лиходеев. Возчики поинтересовались: а немцев-то много убито? Бородач промолчал.
Текля приняла решение: если их тайник обнаружат, прикончить чернобородого, а самим спасаться. Только как убежишь белым днем среди голого поля, по заболоченной низине, на глазах у немцев, да еще с тяжело раненным Марком? Полицаи, охраняющие мост, конечно, поспешат, враз набегут целой ватагой, начнут охотиться верхами на конях, тогда спасения нет, это не ночью.
Люди, толпившиеся чуть поодаль, еще толковали, когда к стогу с вилами подошел тощий старикан и, встав на сани, нацелился вилами сорвать верх. И тут Текля подала голос... Услышав робкий шепот, моливший его не брать сена, увидев испуганные девичьи глаза, уставившиеся на него из стога, старик оторопел... Земля поплыла из-под ног. Другой и не так бы еще растерялся. Дело могло плохо обернуться, но дед быстро опомнился, устоял на ногах. Топтался на санях, пыряя вилами в стог, да покрикивал на лошадей, хватавших сено, мучительно ища выхода из создавшегося положения, пока не убедился в том, что и без того давно знал: сгнил верх, слежалось сено, сопрело. Застоговали как следует быть. Сам же и стога выкладывал. Будет чем накормить немецкую кавалерию. Старик постепенно соображал, что к чему. Ночь напролет гремела "канонада"... Вспыхивали ракеты, рвались гранаты, дребезжали стекла. К тому же он только что выслушал рассказ о раненых партизанах, неведомо куда исчезнувших среди ночи и теперь где-то скрывающихся от вражьего глаза. Старик все понял, и когда люди с вилами окружили стог, чтобы загружать сани, дедок решительно воспротивился этому.
- А знаете что, люди добрые? - сказал тощий старикан, с внезапно прихлынувшей энергией обращаясь прежде всего к старшому, которого почтительно называл Тимофеем Ивановичем. - Не будем трогать этот стог.
- Почему?
И тут дед проявил незаурядный хозяйственный опыт, - недаром прожил жизнь человек...