Кровавый след привел к стогу, рядом в сугробе лежал боец. Он был без памяти. Не прикосновение ли теплой руки пробудило его от смерти? Наталка с матерью подняли его, поставили на ноги, бережно, чтобы не растревожить рану, привели в хату. В холодной, темной хате разве обогреешь? Наталка с плачем растирала руки, не знала, что предпринять. Боец потерял много крови, обессилел. Глотнул теплого взвара, что подала мать, задохнулся, застучал зубами, в груди у него хрипело, клокотало... Надо перевязать рану, - дошло наконец до сознания девушки, - но как? В хате простынуть может, хоть печь и топлена - мать боялась, как бы не померзли тыквы, картошка, свекла, что ссыпаны были под полом. Да и растереть надо закоченевшее тело. Шинель тяжелая, набухла кровью, обледенела. Сорочка хрустит, к телу примерзла, девушка стягивала ее с бойца - казалось, с костей кожу сдирает, - тело холодное, потемнело, дрожит. Рук ни поднять, ни согнуть, ни выпрямить. Наталка раздевала, а мать поддерживала обессиленного бойца под локти. До рук нельзя было дотронуться - окоченели, в хате отошли, болят. В боку открытая рана, побежала струйкой кровь. В груди хлюпает - ни слова сказать, ни кашлянуть, ни вздохнуть поглубже спирает дыхание, не продохнешь.
Мать достала из печи теплую воду. Наталка смыла кровь, обтерла чистым рушником, проворно забинтовала чистым полотном грудь, стянула потуже бок. Солдатское обмундирование спрятали, на бойца натянули старый ватник, из которого клоками торчала вата, перевязали крест-накрест платком, надели рваную шапку, положили на теплую лежанку, накрыли всяким хламом, чтобы он согрелся. Всю одежду подобротнее от немцев спрятали - сложили в кадки и закопали в огороде. Все так делали.
Намучились мать с дочерью, пока стащили с бойца сапоги, согрели ноги. Наталка долго растирала негнущиеся пальцы, потом, обмотав ноги теплыми портянками, натянула драные валенки. Сергей начал согреваться. Мучила жажда, сохло во рту. Жадно пил кисленький взвар.
Варвара Снежко горевала над бойцом, тихонько приговаривала: где ж мой сыночек дорогой, кто ему в беде пособит, позаботится ли о нем чужая мать, как я о тебе, согреет ли чья добрая душа? Да и жив ли он, может, в донских степях снега замели его, не знает того ни родная мать, ни сестра.
Сергей лежал пластом, его то в жар бросало, то в холод. Сводило ноги, ломило, огнем жгло нутро, он беспрестанно припадал к кувшинчику. Наталка жестким рушником вытирала взмокший лоб, уговаривала, чтобы постарался уснуть, надо силы копить. Мягкий девичий голос навевал сон; прислушиваясь к разрывам, преодолел забытье, бросил: наши приближаются - и умолк.
Наталка ждала рассвета, как жизни, молила судьбу, чтобы отвела извергов от порога.
На задворках хаты залопотали немцы, мать прянула в сени, умоляя дочь - беги из хаты! - сама не зная, где искать спасения. Смерть идет в хату!
Наталка замерла на пороге:
- Никуда я не пойду! Собой его загорожу!
...Моя ли тут судьба, твоя ли, голубчик, - немцы миновали хату.
3
Поставили в ряд на току стариков - костлявые, седобровые, смотрят угрюмо... Артиллерист заставляет брать с машины снаряды и подносить к орудию, что било через бугор, сдерживая наступление советских войск.
Гитлеровцам приходит конец, вот они и шалеют.
Артиллерист толкает в спину стариков - Самсона, Протаса, Касьяна давайте снаряды; те поглядывают исподлобья и ни с места.
Мертвоголовец кричит, стервенеет - шнелль!
- Против своих-то сынов снаряды? Не дождешься, вражий сын!
Затрещал автомат, померк милый сердцу мир - мир садов и цветущих гречишных полей...
В эти дни в хатах, погребах, окопах народу набивалось полно - на людях все не так страх берет. Никому не хотелось умирать в одиночестве: сходилась родня, соседи, чтобы судьба каждого была на виду.
Немцы заходили в пустые хаты - злобствовали.
Меланка Кострица пригласила соседей-стариков, матерей с детьми: "У меня просторная хата", - истопила печь кукурузными стеблями, наварила галушек. В нос шибает духовитым укропным паром, да не принимает душа варева... Ведь судьба людей решается, вокруг полыхает, гремит, грохочет. Хозяйка постелила на земляной пол соломы - клин ржи посеяла на огороде, под головы положила большие охапки, накрыла рядном. Люди пригрелись, но никто не спал, мучило чувство обреченности: не за горами освобождение, да покуда ты его дождешься... Дети, притихшие, напуганные, жались к матерям. Не раздевались, не разувались, все улеглись вповалку, с одной-единственной мыслью - скорее бы пришло освобождение. Какой уж тут сон - не подожгли бы мертвоголовцы наши хаты. Одни только дети забылись сном. Окна завешены мешковиной, на выступе печи едва курилась коптилка. Багряные сполохи разрывали ночной мрак, больше намучаешься, чем отдохнешь, пока эту ночь передремлешь.
...Занимался рассвет. Грохот затих. Люди поднимались, протирали глаза. Кое-кто всю ночь проклевал носом на лавке, не решаясь лечь. Женщины прибирали тряпье, которым укрывали детей, перевязывали платки, расчесывали волосы. Матери прикорнули около детей - жаль было будить.
