Мало кто догадывается, что творится на душе у Селивона... Осенила его вдруг замечательная мысль. Чем свет держится? Тачка нынче всему опора! Народная кормилица! На чем привезти урожай с огорода, ботву или там какой клочок травы? Весь Буймир поставлен на тачки. Харьковчане тоже на тачках пускались в свет, чтоб не пропасть с голоду. А где колеса взять? Лес под ведением старосты, он один может дать разрешение срубить дерево, какое надо и сколько надобно - на хозяйственные нужды, - с разрешения коменданта, разумеется. И вот уже колесники засыпают старосту приношениями, задабривают. Да разве одни колесники? А кожевники, сапожники, портные? Кожу дубят, сапоги шьют, валенки валяют. Муку мелют, крупу дерут, масло бьют, кабанов колют. Всякую дохлятину перетапливают на мыло, опять-таки с разрешения старосты. Все под рукою старосты! Неужели он не знает, у кого взять корову, чью девку отправить в Германию? Все в стельку перед ним стелются, золотишко само в кубышку льется! И всему этому золотому времечку настал конец, и самому старосте, похоже, несдобровать. Мало кто догадывается, какие думы грызут человека.
Когда чарка обошла трижды застольный круг, угрюмые лица просветлели, тревожные мысли рассеялись, волшебный напиток согрел душу, пробудил надежду.
Селивон подбадривает упавшее духом общество:
- Рано еще служить панихиду!
Гости насторожились - может, и в самом деле он что слышал или выведал, не рядовой все же человек - староста!
Селивон настойчиво твердит свое, мало того, что твердит, - убедить хочет не то людей, не то себя:
- Нет, не может того быть, чтобы красные вернулись. У немца техника! Сила... Культура... Свободная торговля... Патент! Хочешь - на базаре торгуй, хочешь - ремеслом занимайся. Сапоги тачай, портняжничай, шей, мастери! Частная инициатива... Кожевенным промыслом занимайся... только чтоб втихую. Умеючи надо жить, родниться с нужными людьми...
Пригожая молодица Перфилиха так и просияла:
- Вот спасибо вам, кум, даже от сердца отлегло, досада грызла...
Гости с сожалением поглядывали на опьяневшего Селивона: было время (было!) - на всю округу гремел, большая власть была ему предоставлена, умел подчинить себе людей, всем вокруг заправлял, люди духу его боялись; теперь ослаб человек, быстро хмелеет, несет бог весть что...
Селивон даром что захмелел, а все же примечает, что общество без особого уважения слушает его, а когда-то ловили каждое слово, такое оно весомое было, так много значило... Уж не думают ли подмять Селивона?
У гостей складывается не очень выгодное мнение о Селивоне. Ничто так не унижает человека, как беспомощность! Похоже, не староста сидит за столом, а тюфяк какой-то, придавленный податями мужичишко! Уговорил, потащил за собой, а теперь придется ответ держать!
Селивон бил себя в грудь, мотал головой на ослабевшей шее, вопил на весь белый свет:
- Мне жизни не было, я ликвидированный!
Перфилиха заикнулась было - досада, мол, берет, так Соломия огрызнулась:
- У меня у самой по горло досады, нынче у кого только нет досады?
Раздобревшая Татьяна бросила в пику куме:
- А мне горя мало: что при немцах мой верх - сын полицай! Что при советах - зять охвицер!
Сразила этим словом честную компанию. Знала, как себя обезопасить! Не каждому в жизни везет!
Игнат Хоменко хмуро покосился на жену. Еще вилами на воде писано, как дело повернется, а она уже зятем похваляется! А ну как дойдет до гестапы? А придут Советы - опять дрожи... Кто спас ефрейтора Курта, когда тот тягу дал от партизан? Все село радо было того ефрейтора в гроб загнать, но подоспел Игнат, перехватил, укрыл, перевязал руку, спас от партизан, ему даже благодарность за это вышла... Игнат ожидал, что почести и слава посыплются на него, как из мешка, смотришь, и земельки подбросят. Теперь вот хлопай глазами, когда красные придут. За сына, правда, родители не в ответе.
Тревожные, полные неожиданности события, происходящие вокруг, кому только не заморочат голову?
2
Мощные взрывы сотрясают вселенную, огненные сполохи будят ночь. Гудит, стонет земля, хата ходит, словно челн на воде. Взлетают вверх деревья, земля, вода... Наталка Снежко собственными глазами видела, как на фоне взметнувшегося пламени подняло немца, видно даже было, как он руки распластал...
...Вокруг ревут пушки, части Красной Армии обложили Буймир. Мертвоголовцы мост взорвали. Ударило так, что матица из гнезда выпала. Наталка с матерью метнулись в погреб, да недолго высидели, - кто его знает, где тебе смерть суждена. Переждем в хате... Окна завесили мешками: стекла повылетали вместе с рамами, иконы попадали. Зеркало разбилось. Под ногами черепки, вазоны, обломки. Снаряды, мины пролетают над хатой. Вражеские пушки, накрытые белыми ряднами, замаскированные камышом, стояли на токах, на дворах, под защитой хат. Снаряд пролетел совсем низко, сшиб угол, угодил в немецкую батарею.
