-- Кто-нибудь из окружающих мог это слышать?
Примолкнув, соседка осмысливает значение вопроса и пугает-ся:
-- Бог ты мой!.. Мне бы ее остановить! Конечно, могли слы-шать!
* * *
Разговаривая с Томиным, Данилов подводит итог:
-- По-моему, совпадение подозрительное. Мало того, что сам Кирпичов сидел, еще рецидивист Санатюк рядом.
-- Давно освободился?
-- Около трех лет. Правда, стар, почти семьдесят. Но такой -- до смерти волк. Есть слушок, к нему ходят "советоваться". И подска-жет, у кого брать, и механику обмозгует.
-- Спасибо, Костя, за службу! Интересно, что теперь Кирпичов запоет!
На Знаменского, однако, новость не произвела большого впе-чатления.
-- Боюсь, Саша, он запоет прежнюю песню. О судимости имел право умолчать -- судимость за давностью снята. А то, что в одном дворе живет матерый уголовник... Может, он с ним не здоровает-ся. -- Пал Палыч останавливает Томина, который порывается что-то сказать. -- Саша, я не зачеркиваю сделанного! Сделано много, сделано быстро. Но прежде чем снова браться за Кирпичова, мне надо больше.
-- А конкретно: чего ваша душенька желает, чтобы допросить уже с полным комфортом? -- сварливо спрашивает Томин.
-- Ну, слушай, не тебя учить!
-- А то поучил бы!.. Ладно, очень эта история в печенках сидит! И немудрено, что сидит в печенках, если послушать вечерний разговор Томина с матерью.
-- Меня поражает твоя беспечность! Те гуляют на свободе, а он преспокойно собирается в гости!
-- У Зинаиды день рождения. Чистая рубашка найдется?
-- В шкафу.
-- Ты же всегда ворчала, что я слишком много работаю.
-- В данном случае -- дело другое, Сашко. Это уже вопрос семейной чести! Я боюсь нос за дверь показать: кто-нибудь встре-чается и требует новостей.
-- Мама, для меня каждое дело -- вопрос чести.
-- Ах-ах-ах!.. Воротничок подверни... И Зиночке кланяйся!
* * *
-- Мама шлет тебе поклон. -- Томин кланяется.
-- Спасибо, Шурик, получилось очень грациозно.
Друзья пришли в числе первых гостей...
...А уходят последними.
Ночная улица обдает холодком, но уже отчетливо чувствуется в городе весна.
-- Что невесел? Недоволен Зининым мужем? -- усмехается Пал Палыч.
-- Напротив. Решительно нечего возразить. Умница, спортс-мен, без пяти минут доктор наук, приятные друзья... Вероятно, слегка завидую семейной идиллии.
-- Кто велит ходить бобылем?
-- Никто. Захочу, будет вагон невест.
-- На вагоне не женишься, нужна одна.
-- Одной пока нет.
Они приближаются к дому Томина.
-- Ладно, Саша, хватит сентиментальностей. Давай решать, что делать дальше. Я думаю...
Тот, глядя вверх, хватает его за руку:
-- Стой! У Петуховых свет!
Печати с двери Петуховых сорваны. Знаменский остается на площадке.
Томин тихо входит. Видит на вешалке плащ и кепку, которых здесь прежде не было.
-- Кто дома?
В коридоре появляется Борис Петухов.
-- А-а, здравствуй, Борис! -- и Томин кивает Пал Палычу: можешь топать домой.
-- Здравствуйте... Кто это?.. Сашка!
-- Что дверь не заперта?
-- На что ее запрешь? -- Петухов указывает на дыру от выпи-ленного для экспертизы замка. -- Как мои старики, не знаешь?
-- Мать пошла на поправку, отца, видимо, тоже вытащат. Проникнуть можно? -- Томин накидывает цепочку и делает жест внутрь квартиры.
-- Валяй... Извини, руку не подаю -- в земле.
-- А что ты делаешь?
-- Да вот цветок сажаю... мамин самый любимый, -- смущенно бормочет Борис.
Он проходит с Томиным в комнату и поливает ткнутый в поллитровую банку увядший цветок; вытирает чем попало руки, вздыхает.
-- Загнется, наверно. Ну за каким лешим было горшок-то разбивать?! И вообще, глянь, что натворили! Сволочи!
-- Видел, Боря. По линии угрозыска дело веду я.
-- Вона! Слушай, я только с самолета. Звонил тетке, она и телеграмму бестолковую прислала и теперь несет ахинею, ничего толком не понял.
-- Я пока тоже не все понял. Поэтому, Боря, лучше мне спраши-вать -тебе отвечать. Но давай перебазируемся к нам. Мать тебя накормит, посидим-потолкуем. Можешь и переночевать.
-- Ладно, -- он вытаскивает поллитровку. -- Раздавим?
-- Нет, уволь, только от стола.
-- Тогда смысла нет ходить.
Злясь и вздыхая, он подбирает с пола раскиданные вещи. Томин к нему приглядывается.
Петухов широк в плечах, крепок и кажется румяно-смуглым от "снежного" загара. Но в водянистых серых глазах и голосе угады-вается какая-то душевная слабина. То ли очень уж выбит из колеи случившимся, толи так и остался немного "хлюпиком", несмотря на все свои успехи...
-- Скажи, Боря, родители писали регулярно?
-- Ну! -- утвердительно произносит Петухов.
-- В последних письмах не проскальзывали тревожные нотки? Они никого не опасались? Не писали что-нибудь вроде: "Часто захаживает такой-то, передает тебе привет". А?
-- А старики-то чего говорят?
-- От матери мало чего узнал, к отцу еще не допускают... Денег ты в квартире не нашел?
-- И не искал. До того ли мне сейчас, друг милый!
-- Ты здорово переменился. Уважаю твои чувства, Боря, но... Какую шкатулочку мать могла называть "заветной"?
-- Шкатулка? Одна всего и есть -- которую отец подарил. На свадьбу, кажется.
-- И в ней лежали?..
