Надя убежала в свою комнату, нырнула лицом в кровать и быстро затихла. В этот момент она первый раз почувствовала такую острую обиду и отчаяние, которые больше походила на ненависть. Но как это возможно? И от этой мысли, ударившей в центр груди с силой выстрела, все Надино хрупкое тело передернуло. Минут через несколько подкатила и накрыла очередная волна чувства вины. Оно всегда шло попятам за обидой. Подлое, мучительное, мерзкое, уничтожающее, парализующее волю, проклятое чувство вины. Но вскоре вина стала отступать и начало подкрадываться что-то незнакомое, холодное и тяжелое, как железо, что-то страшное, но могущественное, будто освобождающее… Надя лежала и ждала, когда это чувство станет ей понятно. И дождалась. Вот оно, то самое облегчение! Вот тот новокаин в рану, вот тот лед на ушибленное место, вот глубокий сон-забвение, отключающий от тяжких мыслей. Вот та холодная железная крышка люка, которая закрывает от любого удара в сердце. Нелюбовь! Да, Надя с каким-то злым опустошением поняла, что больше не любит мать! И больше не больно. Ненависть и… свобода…
Надю разбудил звонок в дверь. Проснувшись она обнаружила себя не в спальне, а на диване, там, где вчера прилегла после происшествия с порезом и травмпунктом. От неудобной позы немного затекла шея и побаливала кисть левой руки, но в целом Надя чувствовала себя нормально.
Девушка встала и босиком пошла открывать. В дверь ввалилась Верка, в куртке и спортивном костюме, вся в снегу, розовощекая и пышущая морозцем. Сестры были чем-то похожи. Обе высокие и стройные, но Веркины формы были по девичьи более округлые. Обе дочери унаследовали от мамы густые каштановые волосы, чуть в рыжину, пышные и блестящие, у обоих на лице была мелкая россыпь веснушек.
– Приветик! Вчера позвонила твоя Ира, сказала, что у тебя травма случилась, просила зайти. Мама не смогла, у нее давление. Меня попросила. Ну ты как? Покажи руку. Большой шов?
– Проходи, – сонно сказала Надя, пропуская сестру в квартиру. – Я сейчас умоюсь и приду. Иди чайник поставь. А сколько время?
– Девять! – бодро ответила Верка, разуваясь. – Я бегала и вот к тебе решила зайти. Сегодня в школе какая-то комиссия. Не пойду. Попрошу папу, чтобы справку для меня выписал у своего этого… как его… ну, школьного друга.
Надя позвонила на работу сообщить о больничном и сестры сели на кухне позавтракать и обсудить вчерашнее событие. Не сказать, что они были очень близки, все-таки разница в возрасте 12 лет. Но все же относились друг у другу искренне и тепло. Надя часто сидела с Веркой, когда та была маленькой, потом делала за нее уроки, прикрывала от маминого гнева за проступки, сидела у постели, когда Верка болела, подменяя уставших родителей. Верка же, в свою очередь, за это сестре не дерзила, что ей давалось как подвиг, иногда слушалась, иногда советовалась и рассказывала свои секретики. Общих дел у них почти не было, но это и не мешало. Шел последний Веркин школьный год и вся семья была озабочена темой выбора ВУЗа. Согласия не было. Папа настаивал на медицинском, мама считала, что лучшее образование – это как у нее, экономика, финансы, бухгалтерский учет. Она называла это вечной профессией, так как деньги будут всегда. На что папа говорил, что болеть тоже будут всегда, но маму это не убеждало. Сама Верка хотела на режиссерский факультет, что приводило в ужас и папу и маму. Верка аргументировала тем, что сейчас вся жизнь в сети, и делать рекламные ролики, интересные короткометражки или полноценные фильмы – это тоже надо уметь, это востребовано и круто. Поэтому Верка занималась с репетиторами сразу химией, математикой и литературой.
Надиного мнения особо не спрашивали, да ей и самой не особо хотелось вникать в ситуацию. Иногда, за нечастым семейным столом, могла зайти об этом речь, но все равно в итоге все съезжало на тему маминого самочувствия и страшной нагрузки, которую она несет из-за необходимости обеспечить младшей дочери будущее. Мама добавляла, что не получилось сделать из старшей дочери достойного профессионала, хоть она и пахала, как известно кто, так пусть хоть младшая станет хорошим специалистом.
