За ним вышагивал Стремухин, с трудом удерживая на ходу двумя руками тяжелый веер из шампуров с готовым шашлыком.
– Как, удался или не очень? – спросил Стремухин, но ответа не услышал. Шашлык был так хорош, что его ели молча, забывши друг о друге, не поднимая друг на друга глаз. Один Стремухин не глядел себе в тарелку и все поглядывал на Александру. Теперь он мучился тем, что ни за что ее обидел, – и оттого почти не ощущал вкус шашлыка.
Ему и нравилась, и льстила жадность, с которой она ела. Так ела, что у нее дыхание сбилось, и ей пришлось на миг прерваться.
Она перехватила его взгляд. Стремухин сразу же отвел глаза и вздохнул нарочно громко.
– Не извиняйтесь, – тихо и быстро сказала ему Александра. – Я все понимаю, я вас простила, но и вы – меня.
– Ну почему он должен извиняться? – сказал пилот, снимая с шампура кусок. – Он не подвел. Я здесь еще ни у кого не ел такого шашлыка. Ты, Карп, не обижайся.
– Я и не обижаюсь, – сказал Карп. – Тут даже позавидовать не стыдно. Ты только не подумай, будто я сейчас тебе действительно завидую, – обратился он к Стремухину. – Но за такой шашлык – спасибо.
– Нет, вам спасибо, – сказал Стремухин.
– Нет, нет уж, вам спасибо, – сказала Александра, поверх тарелки глядя прямо на него.
Он вдруг ее спросил:
– Как вас зовут?
Она невольно отодвинула тарелку и огляделась по сторонам. Не увидела ничего вокруг, кроме ночных теней и неподвижных звезд на воде. Собралась с духом и сказала правду:
– Майей меня зовут… А для друзей я просто Маша. Молчание опять повисло над столом. Все торопливо доедали остывающий шашлык и выпивали, наливая каждый сам себе. И Майя ела, но уже без прежней жадности, не поднимая от тарелки глаз.
«О чем еще с ней говорить, и где я видел ее раньше?» – думал Стремухин, глядя украдкой, как она старательно и неумело орудует пластмассовым ножом, и наконец нашелся, что спросить:
– Как вы здесь, Маша, оказались совсем одна?
– Я просто так здесь, я отбилась от компании, – ответила она, и он не то чтобы увидел, но с удовольствием почувствовал, как она краснеет. Подумал, врет, но вспомнил, что не врет, то есть он точно вспомнил, где ее видел раньше – точно, в компании, на той дневной тропе, где он напрасно успокаивал мальчика Леху, этого маленького жулика. – Мы потерялись, и они, наверное, уехали отсюда без меня.
– В жизни все к лучшему, – сказал ей, утешая, Карп. – Где потеряешь, там и найдешь. Я вам хотел сказать, что вы нашли нас.
– Да, я нашла, – краснея, согласилась Майя и быстро посмотрела на Стремухина.
Карп это видел; ободряя, подмигнул. Рыжий и рыженькая хмыкнули смущенно. Пилот, не зная отчего, расстроился. Карина ничего не видела перед собой и словно удалялась ото всех, с каждым мгновением все глубже погружаясь в топь своих мыслей. Стремухин эти мысли знал. Он знал, как эта топь, затягивая, давит, и потому он не хотел сейчас Карину видеть. Встал и сказал нетерпеливо:
– Пойду немного разомнусь.
– Можно, я с вами? – спросила Майя. – Или я снова помешаю?
– Нет, Маша, вы мне не мешаете, – ответил ей Стремухин и, не оглядываясь на нее, шагнул из круга света в темноту.
…Он шел, ступая по корням, вслепую по тропе и слышал за плечом дыхание Майи. Глухо споткнувшись, она охнула, нашла на ощупь его руку. Теперь они шли рядом, куда, не зная, и – куда ведет тропа. Он шел, перебирая пальцами, как четки, ее пальцы. Она и не мешала их перебирать. Тропа сужалась, скоро стало тесно среди невидимых иголок и ветвей, цепляющихся за локти, плечи, царапающих лоб и щеки.
– Берегите глаза! – отрывисто сказал Стремухин, и Майя зажмурилась. Прибавив шагу, он выставил перед собою, как бушприт, вперед ладонью руку. Ладонь царапало, давило и кололо, пока она не провалилась в пустоту: тропа опять расширилась; стволы поскрипывали в стороне; попыхивали впереди угли мангала; помаргивали искры сигарет, слонялись по полянке тени людей, сливаясь то и дело с тенями сосен, с огромными, как кляксы, пятнами кустов. Стремухин с Майей перешли полянку быстрым, извиняющимся шагом; кто-то им в спину запоздало ахнул от испуга, кто-то коротко выругался…
Опять тропа вела неведомо куда, то расширяясь, то тесня и стискивая острыми, колючими и мокрыми ветвями. Весь лес, казалось, был не пуст: ночная Бухта, словно мурашами – чернозем, кишела отдыхающими. Невидимые в двух шагах, они давали, что ни шаг, знать о себе внезапной вспышкой спички перед чьим-то прозрачным, будто матовый плафон, лицом, сдавленным смехом, вскриком, хохотком и бормотаньем. То тут, то там сквозь их немолчный шорох проступали и гнали поскорей вперед глухие голоса.
…
– А ну вас всех!
– Куда? Да погоди ты!.. Ты нам не мешаешь.
…
– Кто он? Лучше, чем я?.. Тогда зачем ты здесь?.. Молчишь? Вот и молчи! Молчи, кому сказал!
…
…– Тут этих черных налетело – как муравьев; он и позвать, и пискнуть не успел; забили до смерти.
– А если снова налетят? Что мы тогда?
– Не налетят, не бойся, ночью не посмеют; к тому же их пасут – и плотно. Но и не надо бдительность терять.
– А я ее и не теряю.
– А вот и не теряй…
…
– Вы делаете больно…
– А мы разве не на ты?
– Ну хорошо… Ты делаешь мне больно…
…
