Сенатор увидел свой полупрофиль, в котором все было преувеличено – и глаза навыкате, и длинноватый нос, и острый подбородок, и худоба лица.
– Эк вы меня… без малейшей лести…
– Да я сам не знаю, как оно получается, – пожаловался Новиков. – Беру карандаш с лучшими намерениями, а он, подлец, безобразничает…
– Если позволите, оставлю себе. Супруге покажу и спрошу, неужто она такую чучелу любить способна.
Михайлов вздохнул.
Как всякий молодой и здоровенный мужчина, он относился к людям пожилым и хрупкого сложения снисходительно. Однако Ржевского его Глафира Ивановна любила, это даже простодушным морякам сразу было видно, а вот Михайлова никто не любил. И сознание своей ненужности прекрасному полу вдруг затмило для него все интриги шведского короля.
Конечно же, посватайся он к обыкновенной девице или молодой вдове, согласие получил бы незамедлительно – точно так же, как получил согласие покойной жены и ее матушки. Но любовь? Хотелось иметь жену, а не бегать по кронштадтским девкам. Он позвал под венец – как бы еще он мог проявить эту самую любовь? Она согласилась – и таким образом, надо думать, проявила свою любовь… Оба хотели завести семью – чего же еще надобно? Оба были друг другу не противны… какого ж еще рожна-то?!.
Жену Михайлов любил – так, как, на его взгляд, следовало любить жену, обстоятельно, без суеты и нежных объяснений. Он полагал, что именно такова любовь и правильное отношение к женщине – ведь недаром же родились пять дочек. Надо ж было нарваться на женщину, которая все понимает превратно!
Это была женщина иного круга, – глядя на Глафиру Ивановну и сенатора, Михайлов вдруг понял, что Александра, со всеми своими причудами, принадлежит к таким же утонченным созданиям, как сенаторская супруга, для которых слово «любовь» означает не только стирку мужнина исподнего. Да и Ржевский, человек умный, сказал о власти над сердцем любимой женщины… Стало быть, он знал нечто такое, чего Михайлов еще не понял?..
– Ну, что ты встал? – тихо спросил Новиков. – Бери трость, идем…
Мавруша уселась в боскете на скамью, старательно разложив юбку, сняла туфлю и стала искать в ней камушек, зацепившийся за подкладку. Поиски камушка – дело тонкое, и Мавруша отдалась ему со всем вниманием. Поэтому и не поняла, что шорох веток прозвучал чуть ли не над самым ухом.
– Молчи, не то зарежу, – услышала она вдруг.
Голос был негромкий, хрипловатый и страшный.
Мавруша подняла взгляд и увидела мужское лицо в вороной щетине. На лоб была надвинута грязная матросская шапка. На плечах было что-то вроде старой попоны, в пятнах и короткой белой шерсти.
– Молчи, – повторил ужасный мужчина, стоявший перед ней на корточках. – И шляпу снимай.
Он мог бы этого не говорить – Мавруша и так от ужаса онемела.
– Снимай, говорю, не то я сам.
Руки не слушались, язык окаменел, ощущение смертного часа вмиг заполнило душу смольнянки.
Мужчина протянул руки (Мавруша увидела грязные рукава рубахи и ничего более), снял великолепную, увенчанную перьями шляпу, сдернул легкую шаль, и положил все это на скамейку.
– Теперь платье снимай. И юбки. Не то зарежу. Ну?
Мавруша поняла, что сейчас случится ужасное.
И жуткий человек тоже это понял. Он вскочил, подхватил девушку на руки и кинулся прямо в густые кусты возле скамьи.
Именно там был проход, сквозь который при желании можно было проломиться. А за подстриженными кустами, составлявшими стенку боскета, росла высокая и тенистая липа, чьи раскидистые ветки образовывали нечто вроде шатра. Туда и кинулся злодей со своей добычей.
– Сударыня! Сударыня! – позвал мужской голос.
Мавруша узнала его: по боскету ходил лакей Пашка. Нужно было ответить, но в бок Мавруше уперлось что-то острое.
– Пикнешь – зарежу…
Пашка, покричав и помыкавшись по боскету, убежал.
– Теперь скидай платье, – велел злодей. – Скинешь – не трону.
– Да как?..
Мавруша хотела сказать, что такие платья снимают и надевают при помощи горничных, но слова куда-то подевались.
– Сейчас покажу – как! Поворачивайся.
Мавруша покорно повернулась, и злодей взялся воевать со шнуровкой.
– Долбать мой сизый череп… – проворчал он. – Ну и такелаж… Тьфу!..
Он сообразил, как ослаблять и распускать шнурки. Мавруша, затянутая так, что ни охнуть, ни вздохнуть, вдруг ощутила неслыханное облегчение. И тут же злодей стал дергать за рукава, чтобы платье сползло вниз.
– Ай!
– Что – ай? Сама снимай, коли я не угодил!
Мавруша, покраснев до ушей, спустила платье вниз и осталась в сорочке, корсаже и четырех нижних юбках, из них одна – прошитая конским волосом для жесткости.
– И эту снимай, – подумав, велел злодей. – Давай, развязывай!
Мавруша избавилась от жесткой юбки, злодей перекинул ее через руку, подхватил с травы платье и шляпу, в последний раз прорычал «с места сойдешь – зарежу!» – и сгинул в кустах.
Смольнянка осталась стоять – растрепанная, полураздетая, смертельно напуганная. У ее ног лежала вонючая попона, более злодею не нужная. Вдруг стало безумно страшно – что, если злодей караулит в кустах? Теперь что же – и не пошевельнуться?
