Атоная придерживали двое вещунов. Силы уходили, но царь, стиснув зубы, не отрываясь, следил за всадником в золотой тиаре — его прославленной тиаре. Ему хотелось быть там, в гуще жизни и разить врагов, но боги распорядились иначе… Какое-то время он не видел ничего из-за застилавших поле клубов пыли. Одновременно, будто невидимый дирижёр махнул палочкой, в небо взвились тысячи стрел. Старый вещун указал направление царю.
— Вон он мой царе, я вижу «скифа». Взгляни вон туда, чуть левее.
…В разрывах пыльного облака Атонай увидел: на верху щитов фаланги стоял царь всех скифов в золотой тиаре. Сейчас царя видели обе армии. Снова раздался дикий рёв скифов, и скоро зазвенела сталь. Лицо Атоная озарилось радостью: он через силу улыбнулся и недвижно застыл. Голова откинулась, и мир его жизни перестал быть…
С радостью он увидел беловато-прозрачные фигуры братьев. На этот раз, спустя много лет, суровые и грозные братья-цари улыбнулись царю всех скифов.
— Пойдём с нами Атонае, царь царей. Атей ждёт тебя!
Атонай с необъяснимой лёгкостью поднялся, удивляясь, что ничего не болит и на душе покой…
— Я иду к вам. — удивился он лёгкости слов и вспомнил…
Предсказание вещуна Скола сбылось — «воин наверху щитов». В первый и последний раз своей жизни он выиграл сражение, не поднимая меч.
Тело Атоная бережно положили на отрез богатой персидской ткани вещуны и понесли готовить к погребению…..
«Тихо-то как. Мне многое известно. Я знаю как сейчас, луна в своём ущербе пройдёт вечным Кругом Мира. Она молчаливая свидетельница, как и я, но я — здесь, а она там, где-то вверху. Около меня выстраиваются в боевой порядок две армии и готовятся к сражению. Чего им вечно не хватает — людям? Я даю им жизнь, а людям всё мало и мало. Они пришли убивать друг-друга, брат-брата. Мои покровы и берега молчат; осока и камыш недвижны. Их не тревожит ветер. Так бывает, когда ненасытным и жадным богам приносится Жертва. Они уже здесь, как и вороны-падальщики, собрались и терпеливо ждут. Падальщики долго живут, но есть и те, кто гораздо хуже. Эти — другие, питаются не мертвечиной. Им нужна живая плоть. Они знают, что бы кто не говорил, кто они, — знают! Ради обожания толпы и призрачной славы, они, словно сонмы жуков-убийц, карабкаются на вершину пирамиды Власти, сбрасывая соседей. Там — наверху, главный приз гонок — ВЛАСТЬ и ощущения своей «божественности и избранности». Наплевать, что в дороге нужно есть плоть соседей. Цель оправдывает средства. Я это вижу не одно столетие.
Мне не нужна кровь воинов, чтобы накормить живущих во мне. Жаль, что я не могу остановить армии. Я понесла бы свои воды и разделила их… Не могу спокойно воспринимать такое, но и смотреть не буду. Взошёл диск слепящего бога и наступила глухая тишина. Такое бывает тогда, когда дух Вышнего в своей боли пронзает мир и небеса перед жертвоприношением.
По моему зелено-голубому зеркалу прошла дрожь. Это гудит Мать-Земля-Апи. Началось…»
Старший: «Мне никогда не было так страшно, не за себя — нет Табити. В том кургане, где мы воровали, я не боялся мести богов. Я так не смог заснуть в сегодняшнюю ночь. Страшно не за себя — нет, а за своего брата. Он молод ещё. О Папае и Апи, оставьте ему жизнь. Брат неповинен.
Из того кургана мы забрали украшения, оружие и бронзовый котёл. Потом нас поймали и долго избивали. Табити — наща верховная богиня семейного очага, прости моего брата. Вина на мне. Клянусь, я не хотел. Я знаю — среди колесничих мало кто выживет. Пусть выживет мой брат, молю тебя, Табити! Бедность и нужда заставили разграбить гробницу. Царь Ассей простил нас. Я не могу забыть его великодушия. Мы прорвём фалангу, я знаю мой царе и мой отец. А ты отец никогда не говорил о твоём выстреле под Одьвией. Я горжусь тобой… Всходит диск слепящего. Брат смотрит на меня, а я смеюсь в ответ и подбадриваю его. Брат верит мне и нервно поддерживает мой смех. Я слышу приказ моего царя и прощальный крик отца; поджигаю хворост, а потом подношу факел к телу вола и прощаюсь с отцом…
Мы несёмся к рядам фаланги…»
