На кучере был алый костюм, и все лошадиные сбруи тоже были ярко-красного цвета. Но после короткого взгляда на этот антураж мои глаза остановились на человеке, которого окружало все это алое великолепие. Пожалуй, мне редко приходилось видеть более высокомерное и неприятное лицо. Однако это было лицо аристократа. Тонкогубый, с чуть крючковатым носом, он был типичным представителем того класса людей, которые в былые времена во Франции скорее приказали бы своим слугам переехать крестьянина, чем задерживаться.
Этот человек ждал, не двигаясь, пока лакей, тоже в алом, не бросился к двери и не открыл ее. А затем он вышел и поднял руку, чтобы убрать с рукава воображаемую пылинку. На мгновение мне пришла в голову дикая мысль, что он снимается в кино. Все это казалось нереальным.
В следующее мгновение появился хозяин гостиницы, согнувшийся почти вдвое, и мое изумление возросло еще больше, так что я даже забыл слова Барстоу о существенной причине моего пристального интереса. Аристократ медленно подошел к столу – хозяин отступил перед ним – и сел. В то же время лакей, копавшийся под одним из сидений кареты, подошел к его столику и положил перед ним кожаный футляр. Он открыл этот футляр, и я невольно вздрогнул. Внутри лежали два револьвера.
– Боже правый! – пробормотал я и взглянул на Джорджа Барстоу. В этом оружии не было ничего средневекового.
Но Джордж, казалось, не проявлял никакого интереса к разыгрывающемуся на наших глазах спектаклю. Вытянув перед собой ноги, он спокойно попыхивал трубкой, по-видимому, совершенно равнодушный ко всему происходящему.
Однако дальше последовали еще более странные дела. Лакей с большой торжественностью приблизился к дереву и принялся с помощью чертежной булавки прикреплять к стволу обыкновенную игральную карту. Это была пятерка червей. Закончив с этим, он удалился.
Сидящий за столом аристократ вынул из футляра один из револьверов и некоторое время взвешивал его в руке. А затем он поднял оружие и выстрелил четыре раза.
К этому моменту я уже ничему не удивлялся. Все это было так невероятно странно, что я мог только сидеть, разинув рот. Если бы этот человек сейчас встал на голову и выпил в таком положении бокал вина, я посчитал бы это вполне уместным. Но, по-видимому, представление еще не закончилось. Лакей снова торжественно подошел к дереву. Он убрал первую карту и приколол к стволу другую – пятерку пик. А его господин взял другой револьвер. Снова прозвучало четыре выстрела, и после этого стрелок с большой осторожностью откинулся на спинку стула, аккуратно проведя платком по ноздрям.
Он принял от почти коленопреклоненного хозяина бокал вина, а затем лениво протянул руку к двум мишеням, которые протягивал ему лакей, и осмотрел их с видом скучающего безразличия. По всей видимости, результат осмотра оказался благоприятным: он бросил обе карты на стол и продолжил пить вино.
Теперь я уже не могу точно сказать, в какой момент мое сильное желание рассмеяться сменилось странным покалыванием в затылке. Но вызвало эту перемену скорее то, как вел себя Джордж Барстоу, чем устроенная приехавшим в экипаже незнакомцем театральщина. С самого начала и до конца мой приятель ни разу не пошевелился, и это выглядело очень неестественно. Ни один человек не может спокойно сидеть в кресле, пока кто-то делает за его спиной восемь выстрелов. Если, конечно, это не обычная процедура, которая перестала быть интересной из-за постоянного повторения. Но даже в этом случае Джордж наверняка сделал бы какое– нибудь замечание по этому поводу: например, сказал бы мне, чего ожидать. Но он этого не сделал: с того момента, как из кареты вышел тот мужчина, Барстоу оставался погруженным в молчание.
Какое-то движение за другим столом заставило меня поднять глаза. Незнакомец допил вино и встал, собираясь уходить. Он сделал легкий жест рукой – и его слуга взял две простреленные карты. А потом, к моему крайнему изумлению, лакей подошел к нам с Джорджем и, совершенно неуместным образом, бросил их на стол между нами.
– Что за черт! – начал я сердито, но обнаружил, что говорю в пустоту.
Стрелок уже карабкался на свое место в задней части экипажа. И только когда звон колокольчиков затих вдали, я повернулся к Барстоу.
– Что, черт возьми, означает эта пантомима? – спросил я. – И часто он это делает?
Джордж Барстоу вынул изо рта трубку и выбил ее о каблук.
– Сегодня это было в шестой раз, – сказал он тихо.
– Но в чем тут смысл?! – воскликнул я.
– Не такой уж и глубокий, – ответил мой собеседник. – На самом деле, все очень просто. Мы с его женой влюблены друг в друга, и он узнал об этом.
– Боже милостивый! – ахнул я беспомощно.
И лишь тогда я впервые внимательно посмотрел на брошенные на наш стол карты. На каждой из них были прострелены все четыре угловых значка, обозначающих масть, и только центральные значки остались невредимыми.
