Должен сказать, и на фильм, и на этого Илиодора мне было наплевать – даже если в дивизии СС «Мертвая голова» был целый полк, состоящий из его ближайших родственников. Но тут уже чудились аршинные заголовки в прессе: «Сторонник Муссолини написал роман!», «Чернорубашечники финансируют писателей?», «Фашизм в литературу не пройдёт!». Самое страшное, если это отразится на репутации княгини. Так что скандала нельзя было допускать. Вылезу из кожи вон, но найду выход из этой ситуации.
И тут подумал: а ведь это может быть изящный ход. Лучший способ рекламы – небольшой скандал, только вовремя устроенный, да ещё под пристальным контролем. Даже денег не потребуется – сами напишут, сами растрезвонят, сами же в итоге убедятся, что всё было не так. В принципе, я решил скандалов избегать, но вот именно здесь тот редкий случай, когда можно поступиться принципом – уж очень прибыль велика!
Я вдруг представил себя в зале заседаний суда. Главный прокурор, присяжные, судья, адвокаты потерпевших, переводчик с французского на русский и наоборот – всё честь по чести, как положено. А на скамье подсудимых один лишь я. И взгляды публики, судейских, фоторепортёров устремлены все только на меня.
Но вот судья открывает заседание:
– Слушается дело: Французская республика против Михаила Покровского, – затем обращается ко мне: –Подсудимый, вы признаёте себя виновным? – спрашивает судья.
– Нет, ваша честь! – гордо отвечаю.
– Слово для обвинения предоставляется прокурору.
– Уважаемый суд! Дамы и господа! Вот я смотрю на этого господина и думаю: на какую низость способен человек ради удовлетворения собственной утробы! Каких ещё мерзостей можно от него ждать, если мы не положим этому конец? Речь о книге, которую вы, должно быть, прочитали – её издали уже на нескольких европейских языках. Ну как же, разве можно не обратить внимания на этот гнусный пасквиль, которым зачитываются все, от мала до велика, в автобусах и самолётах, в метро, на лекциях в университете и даже на работе? А между тем роман этот никогда бы не увидел свет, если бы не одно крайне важное для нашего дела обстоятельство. Как показало следствие, к финансированию издания романа причастен некий фонд, глава которого когда-то запятнал себя сотрудничеством с режимом Муссолини. Я вовсе не берусь утверждать, что были какие-то уголовно наказуемые деяния за этим любителем спагетти, но факт остаётся фактом – и Муссолини, и автор этого романа черпали деньги из одного источника. Может ли наше правосудие мимо этого пройти? Нет и ещё раз нет! Я требую запретить распространение романа на территории Франции, раз и навсегда! Что же до автора, то это судебное разбирательство станет для него серьёзным предостережением на будущее – литературу надо делать чистыми руками! Я всё сказал. Благодарю вас за внимание.
Судья:
– Подсудимый, а где ваш адвокат?
– Я сам себя буду защищать, ваша честь.
– Извольте.
И вот что я сказал, то есть, что бы сказал, будь у меня такая уникальная возможность:
– Уважаемый суд! Дамы и господа! Послушал я тут вашего прокурора, и невыносимо грустно стало. Нет, вовсе не потому, что моему роману грозит запрет, а мне – общественное порицание. Это я бы как-нибудь стерпел. Я даже готов простить прокурору оскорбления, если бы они относились исключительно ко мне. Но подвергая остракизму мой роман, вы ставите под сомнение всё, что там написано – и тяготы тех лет, и болезнь главного героя, и его несчастную любовь. Эй, прокурор, любовь-то чем вам помешала?
Аплодисменты в зале, но тут вмешивается судья:
– Подсудимый, придерживайтесь существа дела.
– Да я стараюсь, ваша честь. Я, честно говоря, польщён! Польщён вниманием со стороны закона. Не каждый день в Париже судят мой роман.
Тут возникает прокурор:
– Здесь не роман судят. Обвиняют только вас.
– Да в чём?
– В том, что…
– Да понял, понял. Я готов признать, что есть недостатки и в этом на редкость хорошо написанном романе. И даже обязуюсь учесть ваши замечания при переиздании.
– Вот вы опять, – это снова прокурор, – опять увиливаете. Вы признаёте, что именно фонд пособника фашистов финансировал роман?
– Вы правы. Не будь финансисты так прижимисты, можно было бы поэлегантнее роман оформить. Честно говоря, обложка мне совсем не по душе. Я обещаю, мы это постараемся исправить.
– Не надоело передёргивать? Вы почему не отвечаете на мой вопрос?
– Но ведь и вы тоже не ответили. Чем помешала вам любовь?
Смех в зале.
– При чём же здесь любовь? – негодует прокурор.
– Как это причём? Да ведь роман об этом. А вы-то, думали, о чём?
– Я ничего не думаю. Моё дело обвинять, а ваше – отвечать на мои вопросы.
– Вот ведь хорошо устроились.
Хохот в зале. Судья просит успокоиться.
– Ладно, – соглашается прокурор. – Пусть ваш роман будет про любовь…
– И на том спасибо!
– Не перебивайте, а то мысль теряю.
– Чтобы потерять что-то, надо бы для начала это самое иметь.
– Ваша честь! Он издевается!
– Ваша честь! А не найдётся ли у вас более смышлёного прокурора? Этому никак не угодишь. А ведь я стараюсь.
Судья таращит на меня глаза, будто перед ней какой-нибудь маньяк, а не писатель, и говорит:
