– Нет уж, давайте продолжать. Так у нас во Франции положено.
– Ладно, – говорю, обращаясь к прокурору. – Ваша взяла! Всё я в романе переврал, всё выдумал. И не было никакой любви к княгине, только банальный адюльтер. Всё так! И делайте теперь со мной всё, что желаете. А кто и на какие деньги роман мой издавал, так это вы у них спросите. Кстати, ваша честь, вы сами-то роман мой прочитали?
Судья эдак небрежно говорит:
– Уи! Но это к делу не относится.
Я возражаю:
– Как это не относится, когда речь о моём романе? Понравилось или нет? – смотрю на судью так, как следователь смотрит на допросе.
– Я даже не знаю, что сказать.
Шепчет что-то. Вижу, растерялась.
– Нет, ваша честь, так дело не пойдёт. В суде говорят правду и только истинную правду. Ведь так?
– Вы правы… Но мой судейский ранг, но эта мантия…
– Да сбросьте вы эту свою мантию! Говорите, вам понравилось?
– Уи! И даже очень!
Думаю, всем понятно – меня оправдали вчистую, по всем статьям. Зал аплодировал стоя, издатель сообщил, что намечен дополнительный тираж, главный прокурор четвёртого округа Парижа с горя написал просьбу об отставке, а потом…
Но нет, похоже, я несколько увлёкся. Конечно, было бы замечательно, если бы всё было так, как описал. Однако прежде надо кое-что понять. С чего всё началось? Не грязная ли это инсинуация? Не провокация ли спецслужб? А, может, просто чья-то злая шутка? Я тут соорудил восхитительный сюжет, а на поверку, может быть, всё окажется впустую… В общем, так и не придя ни к какому выводу, решил, что лучшее, что теперь смогу – на месте в этом деле разобраться.
Но вот наскоро позавтракал, оделся, спустился по лестнице и, весь в нетерпении, выбежал из дома. У поворота на улицу Кусту стоял большой чёрный автомобиль, кажется, это был «понтиак» – в автомобилях я слабо разбираюсь. Возле него двое рослых мужчин в чёрных плащах о чём-то разговаривали между собой, а позади, почти впритык с автомобилем, припарковалось самое обычное парижское такси, таких было в городе немало. Тут же на углу обретался полицейский в форме. В общем, ничто не указывало на возможность того, что произошло потом.
До сих пор я считал, что мне с квартирой повезло. Тихая, почти безлюдная улочка. Рядом бульвар Клиши и знаменитый «Мулен Руж». В нескольких кварталах – не менее известная Пляс Пигаль. Надо признать, я и туда изредка захаживал. Ну а в довершение – прямо напротив моего дома располагался Институт Красоты. Словом, полный набор для склонного к забавным приключениям мужчины, приехавшего поразвлечься в европейский город.
Будучи в полной уверенности, что мне ничего плохого не грозит, я направлялся к «понтиаку». Заметив меня, один из мужчин занял место водителя, а другой услужливо распахнул передо мною дверцу. Я сел на заднее сиденье, рядом со мной расположился тот, второй. И вот машина, проехав через улицу Пуге, свернула на бульвар Клиши и помчалась в направлении знакомого мне парка де Монсо. Должен сказать, что в парижских бульварах и улицах я теперь неплохо разбираюсь. Удивило лишь то, что тот полицейский сел в такси, и оно двинулось за нами. Да нет, это уже похоже на манию преследования!
Проехали знаменитую площадь Звезды, оставив слева Елисейские поля, и вдруг… вдруг поворачиваем направо, в сторону Нейи. Однако там, дальше дорога на северо-запад, к Гавру, а чтобы повидать графа, мне обязательно надо было отправиться на юг… Увы, стоило только заявить о своих претензиях, как всё дальнейшее оказалось для меня покрыто мраком…
Как стало известно уже гораздо позже, путь мой из Парижа на родину был таким: накаченное наркотиками полубессознательное тело внесли на борт советского теплохода под видом женщины, у которой начинались роды.
Офицер-пограничник не нашёл ничего другого, как спросить:
– А где же муж?
Поскольку я, по понятным причинам, был немного не в себе, ответил за меня сопровождающий, тот самый, в чёрном плаще:
– Муж этой дамы – судовой врач. Как раз готовит операционную. Уж очень сложный случай, говорят. Что-то там связанное с пуповиной, так что придётся, видимо, делать кесарево сечение.
Офицер понимающе кивнул.
– Но почему не в нашей клинике?
– Будущая мать высказала пожелание, чтобы ребёнок родился на советской территории.
– Нашли место рожать!
Всё это время я тихо стонал и, как утверждают, беспрерывно матерился, само собой, на русском языке. Увы, на пограничников это не произвело никакого впечатления. Русский мат для французов с давних пор привычен, ну а вопли роженицы – это ещё не повод, чтобы запрещать выход судна в море. В общем, французская таможня дала добро без лишних проволочек, и наш корабль взял курс на Ленинград. А через несколько дней тело переправили по назначению, то есть в Москву, в подземную тюрьму на Лубянской площади.
Соседом моим по камере оказался Моня Шустер.
