В полусне Ирина метнулась по комнате, сорвала со стула белую шаль, споткнулась о кошку и, вдруг повалившись на диван, замерла.
Давая ей отдышаться, Петя вытолкнул меня на крыльцо и сунул в ладонь ключи от машины.
– Пригони сюда! Прямо к забору!
– Петь, Ирина – это ж не столик, – попытался возразить я.
– Да, блин, шевелись ты! – Он столкнул меня со ступеней и влетел в дом. А я остался на покрытой льдистой коркой дорожке. Почему-то мне захотелось плакать. Выражаясь словами Ильи, «дух истины» плакал во мне. Я понял, что не пойду за машиной. Добрёл до калитки, покурил там чуть-чуть и вернулся в Иринин дом.
Не знаю, что случилось у них, пока меня не было. Когда я вошёл, Ирина стояла в прихожей у вешалки, обняв шинель Тузина, и прижималась щекой к её старому сукну.
– Ёлки-палки! Что за детский сад! Не благословил её там кто-то – тоже мне беда! – восклицал Петя срывающимся голосом. – Ты жить хочешь или подыхать? Дай мне руку! – и тянул к ней распахнутую ладонь, как если бы Ирина была зависшей над пропастью героиней триллера. – Руку дай мне, слышишь! Всё будет хорошо. Ты будешь жить, смеяться!
– Смеяться я буду, как же! – всхлипывала Ирина, вытирая щёки о шинель. – Это вы все смеяться будете, что я, как юродивая, перед вами слёзы лью!
– Хватит! – заорал Петя так, что я отшатнулся. – Всё! – и, вырвав из Ирининых рук шинель, швырнул на пол. – Это тряпка, понимаешь? Мёртвая тряпка!
Я думал, в следующий миг тем же грубым жестом он выдернет из-под вешалок и саму Ирину. Но, должно быть, слишком силён, неподвластен Петиной воле был защищавший её магический круг – шинель, Васька, Тишка, умерший Тузик.
В последнем отчаянии Петя встряхнул Ирину за плечи, безжизненные, как у тряпичной куклы.
– Ну что, всё? Нет ничего? Ничего нет! – и, споткнувшись о брошенную поперёк дороги шинель, вышел прочь.Когда я дошёл до участка, Петиной машины не было. На месте, где она стояла, осталась вздыбленная земля.
Примерно через час к нам с Ильёй, безрадостно попивавшим на ступенях бытовки чай, явилась Ирина. Она смело шла по разложенным от калитки до крыльца досочкам, со вскинутым подбородком и взором воительницы.
Недоумённо переглянувшись, мы сошли со ступенек ей навстречу, но не успели ни о чём спросить. Ирина приблизилась и, размахнувшись, вмазала Илье по уху. Воздух хлопнул и зазвенел.
Хорошо ещё, что это была не пощёчина – затрещина. Её горечь выразилась в силе удара, немыслимой для Ирининой тонкой руки. Илья обмер, зажмурившись, но продолжения не последовало.
Совершив возмездие, Ирина отёрла побелевшую от удара ладонь о юбку и удалилась тем же горделивым шагом, каким минуту назад пришла.Следующий день протёк в тумане. На электричке я съездил в Москву за оставленной в Петином дворе машиной, поразил маму внезапным появлением к обеду и в сумерки вернулся в деревню.
На крыльце бытовки меня дожидался Илья. Одно его ухо всё ещё было красней другого. Кроме того, как я понял вскоре, Иринина оплеуха спровоцировала в его беспечной головушке бурный процесс переосмысления.
– Ну а разве она не права? – проговорил он сокрушённо. – Человек пришёл за поддержкой, чтоб его укрепили в принятом решении. А я, вместо того чтобы поддержать, начал умничать! И Петю за всё его добро отблагодарил – нечего сказать!
Я никак не ожидал от Ильи подобного припадка самокритики и слушал удивлённо. На мой взгляд, он поступил нормально, по совести.
– Кончай самоедствовать. Чего там у вас в храме? – перебил я, воспользовавшись паузой в его покаянной речи.
Илья вздохнул и помолчал, припоминая, словно с трудом, прошедший день.