– К нам Пажков заезжал со своими, – наконец сказал он. – Бранился. Я думал, стены рухнут… Там как раз эскизы выверяли на штукатурке – так он всё разнёс, всё переделать! Меня увидел, подозвал: кончай, говорит, дурака валять. Чтоб всё мне тут сделал, как в часовне! Ну и собрал всех, поволок лодочку мою смотреть… – Илья качнул головой. – Так мне стыдно было! Там знаменщик наш, Дима, глянул и говорит, что это надо всё сбить, потому что я напортачил ереси, нет такого сюжета. И прав он, конечно. Ну а Пажкову вроде как плевать на сюжет, ему – чтобы сердце пело… Понимаешь, оказывается, он там много чего решает, деньги-то его! – И Илья взглянул, делясь со мной своим удивлением по поводу этого странного обстоятельства.
– Ну а дальше-то что?
– А что дальше… Дали нам с Лимой картон, чтобы всё по новой. Сначала обсуждаем сюжет. Потом я работаю, а он следит, чтобы не было ошибок. Дима молодец, у него всё в голове чётко… И вот знаешь, после пажковской брани как-то так сразу все ко мне переменились! Чаю мне наливают, улыбаются… – Илья помолчал и прибавил с тихой убеждённостью: – Не хочу я там работать!
Он погладил ладонью ступеньку, как будто она могла обнадёжить его, успокоить, и, взглянув на меня, спросил:
– Что мне теперь делать-то? За ум браться? За ум надо браться, что ли, Костя? А не хочется!.. И вокруг, куда ни глянь, всё осыпается! Дом твой, и комплекс этот. Николай уехал. Даже Тузик ото всей этой разрухи погиб… Ну как это собирать? Надо ведь всё это собирать, чинить? Кто это будет делать?
– От старости он погиб, а не от разрухи! – сказал я зло, но Илья, конечно, расслышал, что моя злоба – изнанка жалости.
Молча мы завалились в бытовку. Я включил чайник.
Когда совсем стемнело, освещая себе путь фонарём, прибежал зарёванный Миша и объявил Илье, что мама ошалела уже совсем! Выдернула и спрятала провод от компьютера и заставляет вытирать с совершенно чистой мебели пыль!
– Пойдём, провожу тебя, – сказал Илья и, накинув куртку, за руку повёл Мишу к калитке. Он долго не возвращался. Наверно, у них завязалось объяснение с Ириной. Я не дождался его и лёг спать.
А с утра выпал снег, и это была хорошая новость. На холме посветлело. Припоминая слова Ильи, я оглядел перечень неурядиц: какая из них «провисла» по максимуму? У родителей вчера пообедал, с Ильёй поговорил, Петя с Ириной пусть пока сами. Так куда ж рвануть?
И решил, что настала очередь Моти. Мне надо было загладить перед ней тысячу вин. К концу рабочего дня их стало тысяча и одна, потому что и на этот раз я опоздал – Мотя опять позвонила первой.
– Ты в булочной? Может, зайдёшь? – сказала она совершенно осипшим голосом, как будто всю ночь рыдала и курила. – Заходи, не пожалеешь.
Я вылетел на улицу и, радуясь, как всё близко в этом маленьком городке, через пять минут был на месте. Прошлый век уцепился за Мотин забор жалким клочком. Несколько берёзовых листов застряло в занозах облезшей краски, снег присыпал их. Присыпал он и смешные руки кустов, лезущие за штакетник, и грязный садик, и сам домишко, похожий на обломки баркаса в окружении двадцатиэтажных лайнеров, – всё было посолено, посахарено снегом в последний раз. Весной, я знал, ничего этого не останется – уголок старины уйдёт с чёрной водой, на его месте построят квартал. И Мотя, чудом застрявшая в прошлом, освобождённо разгонится и покатит по гладкому, не пахнущему ничем проспекту большого будущего.