Ну и наконец, эстрадно-симфонический оркестр «Малахит». О! Какой это был
бэнд! Когда они «ложили» «медную» пачку из «Chicago» или «Blood, sweat and
tears», у понимающего народа случался духовный оргазм!
«Сесть в «Цветок»! О, об этом мечтал каждый городской музыкант, как
скажем, всякий городской комаппаратчик – попасть в члены Политбюро.
Лет с …дцати мечтал о месте в «Цветке» и я. Даже репертуар группы, в которой
я начинал свою муздеятельность, составил из вещей «бомбившихся» в
«Цветке». На всякий случай! А вдруг позовут?
И вот как-то вечером у меня зазвонил телефон…
На этом месте история оборвалась, ибо закончился мой сеанс.
– Ну, ты – мастак! – вставая с постели, кряхтел Хорошевский. – Живаго!
Настоящий Живаго! Получи.
И он протянул мне деньги. Их оказалось сверх запрошенного мной.
– Завтра жду пренепременно! – кричал вдогонку лифту Г. Хорошевский.
– Буду-у-у, – отвечал я ему из шахты. В парадной я столкнулся с бормочущей
себе под нос «топтакали – лягакли» – звездой парапсихологии – Брониславой
Львовной Н.
Назавтра в квартире Г. Хорошевского к запаху жженой кости прибавился
дух паленого куриного пера.
Я начал со щипков, а на растирании Хорошевский продолжил свою историю.
…Итак, у меня зазвонил телефон. Звонил Григорий Костриков. Ей-Богу, если
бы ко мне позвонил Николай Чудотворец, я бы удивился меньше. Г. Костриков
был вальяжный человек лет сорока с мягкой кошачьей походкой и
обходительными манерами сексуального обольстителя. Деятель искусств и,
поговаривали, прямой родственник С. Кирова.
– Послушайте, Гера. Говорят, вы играете наш репертуар? – поинтересовался Г.
Костриков.
– Где-то да…
– Ага! Тогда у меня к вам, милейший, вопрос-предложение. Могли бы вы
подменить нашего пианиста?
Пианист оркестра «Малахит» Эдуард Поберецкий (Эпо) был пианистом по
материнской линии и заядлым картежником по отцовской. Раза два в год Эпо
делал большую игру.
– Вы согласны?
Ты не поверишь, но, вместо того чтобы лепетать и заискивать, я развязно
спросил: – «Что я буду с этого иметь»?
Скорей всего тут взыграло самолюбие. Если к вам звонил Г. Костриков, то это
могло означать только одно: в этой скоротечной жизни вы появились совсем не
случайно.
– Два красных рубля в день, – не раздумывая, ответил Костриков.
– Пх! – пыхнул я в трубку.
– Что ж значит пых! Назовите вашу сумму.
– Полтинник, – объявил я.
– Да вы что! Возьмите себя в руки. Не завышайте ноту! Я ведь могу позвонить
и кому-нибудь посговорчивей.
– Нет, нет, нет. Считайте, что я неудачно пошутил, – снизил я тон.
– Засчитал. Жду.
Г. Костриков повесил трубку.
Вот так на несколько вечеров я стал клавишником ресторана «Малахитовый
цветок».
Могу сказать, что это были лучшие дни и ночи моей жизни. Я играл как
молодой бог: яростно и самозабвенно.
А теперь я похож на выброшенного, на берег кашалота.
Гера печально вздохнул, почесал спину и продолжил.
…Я легко менял тональности и лабал крутые импровизы. «Козы» из
танцевальной группы «Лепестки» кружили надо мной, словно чайки над
рыбным косяком.
С кем только я не познакомился за эти дни: от воровского авторитета до
известного на всю страну психотерапевта.
Но у всякого Рая есть своя «Coda». Как-то в дождливый понедельник с
покусанным левым ухом с большой игры вернулся Эпо, и сбросил меня с
шумного Олимпа на скучную Землю.
– Спасибо, Гера, и до новых творческих, – рассчитываясь со мной, сказал Г.
Костриков.
– А собственно, почему до новых? Ведь мы могли бы их и не прерывать. Я
согласен играть и за квинту от причитающихся мне башлей. И потом я не
понимаю, зачем он вам нужен? Он ведь утаивает «парнас» от коллектива!
– Ну, нет, что вы, Гера, я человек моральных принципов! Выгнать человека я не
могу, но вот, если, скажем, с ним что-нибудь случится, то я непременно поимею
вас в виду, – пообещал мне Г. Костриков.
– Поимейте, – ответил я, и поплелся на автобусную остановку.
«Если с ним что-то случится. Если с ним что-то случится» – неотступно
крутились в моей голове слова Г. Кострикова. Что с этим наглым боровом
может случиться?! Только что запор от чрезмерного поедания жареных
перепелов! «Такому человеку случайность надо создать» – вынес я решение. И,
взволновав клавиши своей юношеской фантазии, стал творить «несчастный
случай» пианисту А. Поберецкому.
– Легче, легче. Душу выбьешь! – застонал Хорошевский, когда я принялся за
«похлопывания»
– Все, все заканчиваю.
И, сложив мази и кремы в саквояжик, вышел от Хорошевского. В дверях лифта
я вновь напоролся, на шамкающую губами: – «дрыгус – брыгус» – звезду
парапсихологии – Брониславу Львовну Н.
– Ну, как ты? – спросил я, придя к Хорошевскому на следующий день, и
принюхался. В квартире нестерпимо воняло смоленой поросячьей щетиной.
– Значительно «хорошевски». Почти как горный козел! – ложась на кровать,
заверил меня Гера. – Так на чем мы остановились в прошлый раз?
– Я на похлопывании, а ты на фантазиях, – напомнил я Гере его историю. -
Ах, ну да.
…Чего только я не нафантазировал! Каких только сценариев не сочинил!
Достаточно сказать, что я серьезно обдумывал вариант создания препарата, с
помощью которого я бы лишил Эпо творческой потенции.
