Гера Хорошевский отвел мои руки, тяжело вздохнул и продолжил.
Ну, а теперь к главному. К тому, почему собственно я поведал тебе сию
стори. Недели две тому назад мне надо было отлучиться на недельку из города.
Менеджер привел какого-то молодого паренька. Герман назвал его фамилию и
добавил: классный, надо сказать, пианист. Шустренький такой. Услужливый.
На казачка похож: усики, чубец. Я вернулся. Мальчонка откланялся и ушел. С
тех дней я стал внимательно переходить дороги. И вот на тебе – меня
неожиданно скрутил радикулит. Уверен, что это его работа! А кто его знает,
может это мне мстит Эпо? Тут, брат ты мой, все не так просто. Ох! Не просто.
Боюсь, что скоро мне не понадобится ни массаж, ни все вот это…
Гера обвел глазами стильно меблированный бедрум.
– Ну что ты, в самом деле, – успокоил я Геру и поинтересовался: – а кто ж сейчас
играет вместо тебя?
– Ну, кто, кто!? Шустрый тот казачок.
– И что ты думаешь делать, когда встанешь на ноги?
– Кое-что предпринимаю.
От этих слов по комнате, качнув занавеску, пробежал зябкий ветер.
Выйдя на улицу, я налетел на звезду парапсихологии. Она не шла, а
переливалась, точно вылитая из градусника ртуть. Хап-цап, – махнула рукой
Бронислава Львовна Н, и упругий порыв ветра погнал меня вперемежку с
бурой опавшей листвой к автобусной остановке.
Вскоре Герман Хорошевский поправился, вернулся в свой отель и выпал
из поля моего зрения…
Но вчера я столкнулся на улице с Брониславой Львовной Н.
Она улыбнулась мне как старому знакомому, и, многозначительно подмигнув,
произнесла «дуллис нуллис». В тот же вечер на глаза мне попалась газетная
статья с хлестким названием «Анархия на дорогах!»
ФИО погибшего.
Они один в один совпадали с музыкантом, замещавшим несколько дней в
Плазе-отель Г. Хорошевского. К ним прилагалось и леденящее душу фото.
Дальше шло пространное рассуждение о необходимости пересмотра правил
дорожного движения.
Леонид Александрович с короткой и острой, как бритва, фамилией Чик -
мой не то чтобы друг, но и не так чтобы шапочный знакомый. Фамилия у
Леонида Александровича короткая, а сам он, напротив, длинный и тонкий,
словно ученический циркуль.
Л.А. Чик носит окладистую бороду, косматые усы и длинные волосы, отчего в
его внешности есть нечто дворницкое.
Обстановка в квартире Леонида Александровича, как и его одежда, носит на
себе отпечаток давней поры психоделических экспериментов и эстетического
мейнстрима.
На стенах развешаны плакаты известных деятелей андеграунда: Бойса,
Уорхола… На столиках– безделушки музыкальных кумиров: фарфорового Боба
Дилана, Фрэнка Заппа… По углам расставлены электроакустические гитары, на
которых Леонид Александрович ежедневно музицирует. Инструментом он
владеет так себе, но, как говорится, пусть уж лучше «лабает», чем промышляет
– в том смысле, что не ворует.
Хотя, между нами говоря, Л.А. Чик балуется и последним. Не так чтобы очень,
но…
Ну вот, скажем, приходит Леонид Александрович в антикварный магазин с
пустяшной долларовой куколкой, а выходит с приглянувшимся фарфоровым
идолом рока.
Эту акцию он именует уклончивым термином «одолжиться».
Приблизительно таким же манером Леонид Александрович обретает и свой
гардероб.
Заходит в примерочную кабинку, положим, в копеечном тряпье, а выходит из
нее в коллекционных джинсах (пошива 1971 г) «Super Rifle».
Сию операцию Л.А. Чик называет обтекаемой дефиницией «натуральный
обмен».
Шиковские гитары – также плод его хитроумных шашней-машней. Здесь
корпус «скоммуниздит». Там колки открутит. Тут звукосниматель свинтит…
Леонида Александровича как-то даже задержал магазинный секьюрити,
полиция составила протокол и передала дело в суд.
На процессе Л. А. Чик свое последнее слово превратил в обвинительную речь.
Он говорил о материальности и бездуховности, потере корней и
сопричастности бытию, однако, после заявления: – «Я сцепщик времен…»,
которое переводчик интерпретировал как «сводник» – судья тотчас же
остановил заседание и приговорил Л.А. Чика к общественно-полезным работам
сроком на шесть месяцев, а городской еженедельник разразился фельетоном
«Срам эмиграции».
С тех пор некоторые горожане называют Леонида Александровича не иначе как
ворюгой.
Городская богема, напротив, именует Л.А. Чика ходячим сюжетом, но я так
никогда и не видел ни одного его портрета, ни одного фильма о его
благородной роли «сцепщика времен», не читал ни одного очерка о нем – за
исключением упомянутого фельетона «Срам эмиграции».
