— Получается, вас здесь только четверо? Ты, Гриша, бабка Вера и барышня с гробами?
— Получается так. Видел гробы?
— Видел, когда на башню забрался. Что вы тут делаете? Почему не уезжаете? Яма эта опять же все больше становится.
— Да куда ехать-то? А яма, да хрен с ней. Мы уж много лет на краю этой ямы живем. Перемрут здесь все раньше, чем она до нас доберется.
— А живете чем?
— Хозяйство и гробы с крестами. Гриша гробы делает с крестами у Черновой в мастерской, она бархатом обшивает, бархата у нас много. Раньше здесь Дом культуры «Родина» был. Сгорел. Кулисы бархатные только спасти успели. Столько гробов можно обшить, город похоронить хватит. Я гробы в город в ритуальную контору отвожу. Так и живем. Главное, чтобы аист прилетал. В этом году что-то он задерживается. Гнездо видел на башне?
Харитон собрал наколотые дрова и ушел топить баню.
Бум-бум-бум, — услышал Обухов вдалеке.
После бани бабка Вера поставила на стол большую кастрюлю борща, тарелки, ложки и литровую банку самогона.
— Картошечки бы еще вареной, — сказал Степа и потер ладони.
— Картошечка! — крикнула бабка.
Старушка выскочила из-за стола и начала нарезать круги по дому: «Картошечка! Картошечка! Картошечка моя!» — орала бабка.
Харитон поймал бегающую старушку и отвел ее в другую комнату. Я услышал, как он включил телевизор.
— Забыл предупредить, чтобы о картошке ни в каком виде не упоминали при ней, — сказал Харитон и вернулся за стол.
— Что не так с картошкой? — спросил Степа.
— Когда дед умер, к бабе Вере дочка с сыном приехала. После похорон уехала, внука на лето оставила.
Славный шалопай был, только шило в жопе. На месте вообще не сидел. Носился по деревне как угорелый. Когда пришло время убирать картошку, заказали трактор для сбора. Внук бабки Веры бесился на поле, да и уснул в ботве, — Харитон помолчал немного и продолжил: — В кашу. Не было у него шансов против трактора. Бабка Вера с тех пор не в себе. Думает, что в каждой картофелине теперь есть частичка внучка. Мы из-за нее картошку сажать перестали. Раньше, как зеленушка появится, бабку с поля не прогнать. Пока каждый кустик не погладит, пока с каждым не поговорит, не уйдет. Как дело к уборке, так под трактор бросается. Не трогайте, говорит, мою картошечку. Дочка тоже молодец. Во всем мать винила. Как-то раз приехала пьяная с каким-то мужиком на машине и бабке под дверь мешок картошки высыпала.
— Жесть какая, — сказал Артем.
— Жесть, ага, — кивнул Харитон.
— Картошечка, — донеслось из соседней комнаты.
— Поели картошечки, — Степа налил полную рюмку самогона и махнул, не закусывая.
Из телевизора доносился задорный голос Вани Урганта. Бабка Вера переключила канал. Шли новости:
Обухову стало душно. Бум-бум, — донеслось издалека. Артем вышел на улицу и вдохнул полной грудью. Вторая ночь полной луны. Бесконечные искры синих звезд. Тишина.
Темнота была густая, казалось, ее можно погладить, словно пушистого черного кота. После бани и выпитого майору снова стало хуже. Харитон решил задержаться у бабки Веры, пока она не отойдет от картошечки, отдал офицерам ключи от дома и сказал, что скоро придет.
Артем включил фонарик в телефоне, чтобы хоть что-то можно было разглядеть под ногами. В Степе заговорил выпитый самогон, и, когда они проходили мимо дома Черновой, он заговорщически толкнул Обухова локтем в бок:
— Заглянем?
— Куда?
— В окошко.
— Зачем, что за ребячество?
— Что-то так мне захотелось на эту барышню Чернову посмотреть.
Не дожидаясь согласия, Степа перелез через забор и короткими перебежками подкрался к окну, где горел свет. Майор махнул, и Артем, чертыхаясь, полез через забор.
— Ну что там? — спросил Обухов.
— Сам посмотри, — ответил Степа и подмигнул.
За столом, где стояла початая бутылка армянского коньяка, в трусах и с толстой книгой в руках сидела Чернова и читала вслух сиамскому коту. Кот послушно пристроился на полу и внимательно слушал, жмурясь от удовольствия.
— Ты только послушай! — сказала Чернова коту. Кот дернул хвостом и навострил ушки. «Милый мой ангел! Я было написал тебе письмо на четырех страницах, но оно вышло такое горькое и мрачное, что я его тебе не послал, а пишу другое. У меня решительно сплин. Скучно жить без тебя и не сметь даже писать тебе все, что придет на сердце. Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено…» — Чернова вскочила со стула и схватила кота.
— Милый мой ангел, ты слышишь, морда сиамская? — крикнула она коту в морду. — Он ее милым ангелом называет, ангелом!
Чернова крутилась по комнате с котом на руках. Артем не мог понять, что завораживает больше: все действо в целом или упругие шары ее обнаженной груди.
— Что она читает? — спросил Степа.
