В течение последних недель я звонила домой всего несколько раз – по утрам в воскресенье, зная, что родителей не будет дома. Я оставляла сообщения на автоответчике, добавляя стандартные фразы типа: «Скучаю!», «Все хорошо», «Калифорния прекрасна», «Попробую позвонить позже», «Надеюсь, у вас все в порядке».
Я не отвечала на мамины звонки. Прослушивая ее сообщения на автоответчике, я ощущала, как ее голос каким-то обманным путем затягивал меня обратно, возвращая к своему старому «я», навевая воспоминания о том ужасном времени, о моей старой жизни, напоминая, как я медленно погрязала во всем этом. Я боялась, что разговор с ней каким-то образом вернет меня назад, разорвав кокон, в котором я находилась. Оставаясь вне связи, я могла нестись на гребне своей мечты, продлевая ее до бесконечности.
Я оставляла родителям сообщения: «Я сейчас работаю. Выполняю кое-какую работу для Элизы, организационные вопросы, знакомлюсь с киноиндустрией. Перезвоню позже».
В ответ приходило сообщение от мамы: «Спасибо, что позвонила. Мы рады, что у тебя все в порядке. Пожалуйста, перезвони, когда сможешь. Мы хотим поговорить с тобой».
Как бы родители ни волновались, в глубине души они, скорее всего, испытывали облегчение. Наконец-то я сумела выбраться из этих темных вод, что казалось им чем-то на грани фантастики. Им не было дела до того, что я украла деньги, чтобы добраться сюда. Уехав, я оказала им услугу. Их разочарование во мне уже давно превзошло их атрофированное разочарование в Шелби. Взрыв и разрушение изнутри. Одна сбежала, другая утонула.
Здесь я была совсем другим человеком. Так же, как и ты, Элиза, я оставила Мичиган в прошлом. Солнечная Калифорния все поменяла. В целом я пребывала в более приподнятом настроении без резких перепадов. Уже длительное время я не попадалась в ловушки тревоги и страхов. Даже мои рисунки изменились.
Перенося на лист бумаги сцены из своего воображения, я стала использовать более яркие цвета, выходя за пределы своих видений. Я нарисовала живую изгородь из своей старой истории про похищенную девочку, которая тебе так нравилась, и нас двоих в детстве, переодетых в животных: ты была зеброй, а я козой.
Наверное, это было неизбежно, и в один из дней ты увидела мои рисунки. Я была уверена, что спрятала их, но в тот день, видимо, забыла их убрать. Возможно, я сделала это подсознательно. Меня снова пробирала злость, когда ты, бросив меня в очередной раз, уехала в Ризому, и я решила отправиться в местечко под названием «Венеция» на свой собственный сеанс по Перрену. Вернувшись, я застала тебя в своей комнате у глянцевого черного стола, где лежала огромная стопка листов с моими работами. На рисунке, который ты разглядывала, была изображена рыжеволосая женщина, дрейфующая в открытом море, ухватившись за деревянную доску. Я на мгновение затаила дыхание. Повернувшись, ты бросила на меня испуганный взгляд, словно я была непрошеным гостем.
– Черт возьми, Эбби, – выпалила ты.
Я рефлекторно бросилась к своим рисункам.
– Извини, я думала, что убрала их.
Отрицательно покачав головой, ты сказала:
– Пожалуйста, не убирай их. Они бесподобные. Почему ты мне не показывала их раньше?
– Не знаю, – пробормотала я. – Наверное, потому что ты была занята.
– Ты невероятная, Эбби. Честно. Ты чертовски талантлива. И всегда была такой, – в твоем взгляде просматривалось нечто среднее между страхом и жалостью. – Как долго ты этим занимаешься?
– Точно не знаю. Долгие годы.
Ты наклонила голову, и в тот момент, даже не успев подумать, я вывалила тебе всю правду.
– На самом деле, я бросила учебу в университете, – призналась я. – И я никогда не была в аспирантуре. Я придумала это, чтобы ты не узнала, что все время я сидела дома и рисовала, – объяснила я, жестом указывая на рисунки. – И параллельно я изучала программу Перрена. У меня есть его книга.
Меня, как ребенка, признающегося в обмане, охватило чувство стыда, и я ждала, что же будет дальше. Как ни странно, у меня было ощущение, будто это я вторглась в твое личное пространство, признав свое увлечение Перреном, в то время как на самом деле все было совсем наоборот.
Подойдя ближе, ты обняла меня за шею, как бы собираясь потанцевать со мной.
– Почему ты скрываешь свой талант, Эбби? – тихо спросила ты. – Ты пряталась долго, но теперь ты здесь. И пришло время показать, кто ты есть на самом деле. Понимаешь меня?
Я молча кивнула. Ты наклонила голову, и твое лицо оказалось так близко к моему, как будто ты хотела меня поцеловать. В твоем дыхании я уловила запах сигаретного дыма и сладкие нотки алкоголя.
– Твои работы – эти рисунки – больше не могут оставаться в этой комнате. Ты должна показать их миру.
Пожав плечами, я ответила:
– Что же, наверное, ты права, но это не так-то просто сделать.
Держа меня за плечи, ты смотрела мне прямо в глаза.
– Может, я смогу чем-то помочь.
Я покраснела, немного отстранившись назад. В то же мгновение вся неприязнь к тебе исчезла, словно улетучилась.
– Как ты провела время в Ризоме? – поинтересовалась я, направляясь к столу и как бы закрывая рисунки своим телом.
