Он выходит — и входит снова, мощным рывком. Конан бьёт его бёдрами по бокам, стараясь выбить из него весь воздух. Она так растянута внутри, что нет ни единого клочка свободной плоти. Конан никогда не думала, что что-то настолько уязвимое как член, уже не говоря об остальном, может быть инструментом, чтобы насильно терзать тело. Как он не боится, что она просто выпустит листы бумаги и нашинкует всё его достоинство на клочки?!
Но только Конан концентрирует для этого чакру, как очередной рывок в ней сбивает всю подготовку. Конан всё ещё течёт — и едва не воет от того, как это стыдно. В глубине души она знает, что может противостоять. Но не может себя заставить.
Её руки, вжатые им в койку, немеют. Конан понимает, что вот, наконец-то он поглощён происходящим полностью, сейчас самое время для удара. И он, словно услышав её мысли, выпускает её руки и падает вниз, упираясь в койку теперь локтями и хватаясь за её грудь. Она чувствует своим животом его — напряжённый до каждой мышцы, и не сразу понимает, что он кончил. Но она не ощущает внутри притока никакой чужой жидкости — хотя должна ведь? должна? — только стенки её влагалища пульсируют от интенсивного воздействия.
Конан в ужасе таращится на тёмный потолок над ним, шокированная тем, что опоздала. Она могла его убить, но не была достаточно ловка.
Он вполне быстро приходит в себя и отстраняется, шаринган его зажигается вновь — как Конан пропустила момент, когда тот потух?
Но её тело он освобождать не спешит. Член его по-прежнему внутри — ничуть не меньше по размеру, чем раньше. Так ведь не должно быть, рассеянно думает Конан. Зато он больше не держит её руки: вместо этого он сидит сверху и мучает грудь. Он зажимает один сосок между мизинцем и безымянным пальцем, а второй — между указательным и средним — с тыльной стороны одного и того же кулака. И держит, а другая рука бесцельно скользит по её телу.
Следуя ещё толком не оформившемуся плану, Конан тянется туда, где его член утопает внутри неё, и начинает себя массировать. Она закрывает глаза, чтобы его взгляд так сильно не смущал. Присутствие его члена внутри саднит, но растянутость приносит новые ощущения в этот привычный процесс. Очевидно, замечая, что ей не хватает смазки, он аккуратно плюёт сверху — точно на её пальцы. И Конан это… воспринимает как должное.
Она уже не чувствует себя ведущей, они уже оба в равной опасности. Его кулак сжимается, сдавливая между пальцев её соски — ей кажется, что те вот-вот лопнут, скрипя от боли. Но то, что она делает с собой, отвлекает от всего — даже от стыда.
Конан дожидается момента, когда он про вторую её руку забывает, поглощённый зрелищем, и формирует кунай, быстро нанося удар.
Кровь из-под бумажного лезвия бежит от груди по животу, и Конан даже успевает ещё пару раз нажать на клитор, пока он отстраняется, выходит, пока хватается за рану, пока выплёвывает изо рта сгусток крови. Как было бы цинично в этот момент кончить, думает Конан. Но ей это претит.
Она медленно встаёт с кровати, абсолютно голая, и спиной отходит к стене, едва не сбивая с тумбочки свечу, но не сводя взгляд с Мадары и поднося к губам печать концентрации чакры — сейчас без неё не обойтись.
______________
Она, конечно, промахивается по сердцу, но бумажный кунай между рёбер пробивает лёгкое, Обито выдирает его и с силой закрывает рану рукой, чтобы воздух не вышел до конца, давая тканям время регенерировать. Ему нельзя дышать, он сейчас чрезвычайно уязвим, и если бы Конан ударила второй раз, всё могло бы закончиться куда хуже.
Но она почему-то ждёт, и это заставляет Обито улыбаться сквозь боль, глотая скопившуюся во рту кровь.
Она его недооценивает.
Он не даст ей уйти.
______________
Конан бьёт бумажным сюрикеном ему в запястье, чтобы не успел применить медицинское дзюцу. Его рука падает вниз, он шипит, кровь в ране идёт пузырями. Он хватается за неё второй — Конан бьёт и в эту.
У тебя ничего не выйдет, ты не вылечишься.
Ты жалок, сидящий здесь, с истекающим смазкой членом.
Конан улыбается.
Так тебе и надо.
Это конец.
Конан не хочет его добивать. Пусть умрёт в мучениях.
______________
Обито чуть горбится вперёд и прижимает рану предплечьем — не так герметично, но должно хватить. Края интенсивно чешутся, срастаясь, травмированные запястья будут восстанавливаться столько же — из одного ещё даже не удалось вынуть сюрикен.
Неужели придётся в Камуи?
Конан стоит поодаль и формирует себе из бумаги одежду. Застеснялась.
Обито хочется её спалить, но основные инструменты для огня — лёгкие и кисти рук — выведены из арсенала. Да ещё и замкнутое пространство.
Обито начинает задыхаться.
Проклятие, в этот раз ему не выдержать.
Он активирует камуи, и последнее, что видит перед собой — летящую в него стаю бумажных сюрикенов, которые, скорее всего, попадут в цель, затянутые в его вихрь, и Конан, распадающуюся в воздухе на листки. А последнее, что слышит — как бумажный шорох ему шепчет:
— Трус…