Конан что-то не нравится в этих мыслях. Но она не сразу понимает, что, а когда понимает, начинает ненавидеть его ещё сильнее. Она больше не желает ему смерти. Она желает, чтоб он страдал, — но это качественно иное. Это не хуже смерти. Смерть — это худшее, это ничто. Даже если единственная альтернатива ей — боль, то лучше боль.
Конан до сих пор не решила, верить ли в загробную жизнь. Однако если бы она действительно верила, то уже давно бы выбрала этот путь. Если бы только знала, что по нему можно добраться к Яхико.
И теперь Конан мысленно смягчает наказание, а она не должна. Будь ты проклят, Мадара. Ты должен умереть. Ты заставляешь страдать Нагато.
Он тянется к поле её туники на животе — но снимает только маленький бумажный листок, в который Конан мгновенно обращает одежду.
Потому что это противоречит её планам. Пусть ждёт. Он ещё недостаточно разогрет. Недостаточно, чтобы заставить его умереть стало легко.
Вдруг с ним что-то случается, он кидается вперёд, на Конан, и разрывает её тунику через распахнутую молнию декольте. В последний момент возникшие вместо ткани листы бумаги режут ему руки. Но поздно — Конан уже обнажена. Он хватает её под спину и, набрасываясь сверху, прижимает к себе, дыша так, что Конан словно обдувает ветром. Его изрезанные ладони пачкают ей спину кровью: горячо и мокро. Конан неприятно быть в его крови.
Он вжимает ей в спину свои твёрдые пальцы, словно пытаясь продавить насквозь — пройти насквозь. Конан холодеет, и тем более горячей кажется его рука, молниеносно скользящая по животу в трусы. Он хватает её там, заставляя чувствовать жар своей кожи, а Конан, зверея, расцарапывает ему ягодицы так, что гнутся ногти. Мадара не останавливается, и Конан понимает по недвусмысленно изменившемуся дыханию, что ему наконец-то очень больно — но это ни на что не влияет. Он её не отпустит, пока не возьмёт своё. А может, и потом не отпустит.
Конан бьётся в его руках, испытывая приступ клаустрофобии, раздирает ему зубами через водолазку плечо, но кровь всё не течёт, вместо неё ей рот забивает какая-то вязкая белая масса. Конан задыхается, пугается, шарахается от него с такой силой, что он её ненадолго выпускает. Видно, что он удерживается, чтобы не схватиться за плечо, морщится, — наконец-то, наконец-то она попала, куда нужно. Конан отплёвывается и хрипит:
— Что ты такое?
Он не собирается отвечать.
______________
Без нематериальности становится всё сложнее. Эта девчонка его выматывает и не собирается прекращать. Всё сильнее хочется ударить её наотмашь, но Обито боится не рассчитать. Что бы он ни говорил, она ему ещё нужна.
Он видит шаринганом каждое её движение: как только она попытается убить его, он узнает об этом. Но она не пытается. Обито уже изображал, что теряет голову, действовал развязно, но это не привело ни к чему.
Теперь ему уже интересно, как далеко она позволит ему зайти. У Обито ничего не было страшно давно, и он, в общем-то, не просто не против рискнуть, а даже за. Мало кому удаётся так сильно разогнать по нему кровь, чтобы она даже из берегов выходила, а он это позволял. Но он чувствует, что сейчас она стала чуть опаснее: из-за мутной ли головы Обито или потому что он её сильнее разозлил?
Шаринган считывает с её лица всё, не успевают дрогнуть её веки; Обито узнаёт о её чувствах раньше, чем она сама. И сейчас он замечает, что она уже не в силах даже пытаться скрывать страх. Запуганная, трепещущая самка, добыча, а не шиноби и союзник. И Обито, вопреки инстинктам, одолевает презрение.
У него никогда не было причин недооценивать куноичи, он лгал ей: он считал их равными. Потаскухи из публичных домов — другое, но женщины-шиноби не должны так сильно уступать ему.
Он садится рядом с ней на койку — Конан вздрагивает — однако он просто ждёт: даёт ей шанс выйти из этого недостойного состояния и овладеть собой и наблюдает за ней периферийным зрением. Иначе это не просто не интересно — это противно.
Проходит не больше нескольких мгновений, и она кладёт руку ему на спину — Обито усилием воли сдерживает нематериальность: его слово ему дорого. Что она сейчас будет делать — превратит руку в бумажное лезвие, но твёрдое как сталь, и пронзит сердце? Обито активирует мангёкё, готовясь: он успеет спастись, чуть только острое коснётся его кожи.
Но Конан просто держит руку на его спине, не ведя по ней в фальшивой ласке, — однако это всё равно выглядело бы как ласка, не будь её ладонь точно над сердцем.
Обито разворачивается под её рукой, и та теперь ложится ему на грудь.
Во взгляде Конан похоть, и Обито даже разрешает её ладоням скользить по нему, даже на миг прикрывает глаза, впитывая ощущения от этих странных опасных и неопасных прикосновений. Она действительно его хочет. Обито уже имел возможность оценить её силу воли — та не настолько крепка, чтобы заставить её гладить его вопреки отвращению.