Бумажные города полностью

Марго, наверное, так же себя чувствовала. Она все тщательно спланировала, наверняка она заранее знала, что уезжает, и не могла совершенно избежать этих чувств. У нее ведь со школой тоже приятные моменты были связаны. А в последний день плохое вспоминать сложно. Марго тут, так или иначе, жизнь прожила, как и я. Пусть город бумажный, но воспоминания-то – настоящие. На меня нахлынули мысли обо всем, что со мной тут произошло, о любви, жалости, сострадании, насилии и злобе. Эти беленые стены из шлакоблока. Мои белые стены. Белые стены Марго. Мы так долго были тут пленниками, застряв в них, как Иона во чреве китовом.

В течение дня я то и дело задумывался о том, что, может, именно из-за этого она распланировала все так тщательно и точно: даже если ты хочешь убежать, чувства тебя не отпускают, и сделать это очень тяжело. Для этого нужна предварительная работа, и, быть может, она именно этим и занималась, составляя в торговом центре свои планы: готовясь мысленно и эмоционально, воображая себе свою дальнейшую судьбу.

У Бена с Радаром была сверхдолгая репетиция – оркестр должен был играть на вручении дипломов «Торжественный и церемониальный марш», и они хотели сделать это безупречно. Лэйси предложила подбросить меня домой, но я решил разобрать свой шкафчик, поскольку не хотел возвращаться сюда еще раз – я боялся, что захлебнусь от этой идиотской ностальгии.

Там был настоящий срач: наполовину шкафчик был забит мусором, наполовину – учебниками. Я вспомнил, как Лэйси сказала, что у Марго книжки лежали аккуратной стопкой, словно она намеревалась вернуться в школу на следующий день. Я подтащил мусорное ведро к дверце. Сначала я сорвал фотку, на которой мы с Радаром и Беном скривили идиотские рожи. Ее я убрал в рюкзак, а потом начал разбирать накопившуюся за целый год мерзость. Ужаснейшее занятие: жвачка, завернутая в обрывки тетрадных листов, закончившиеся ручки, жирные салфетки. Все это перекочевало в ведро. А параллельно я размышлял: «Я делаю это в последний раз, больше я сюда не приду, этот шкафчик больше не мой, мы с Радаром больше не будем переписываться на математике, я больше никогда не увижу Марго в другом конце коридора». Впервые в моей жизни столько всего сразу происходило в последний раз.

Потом я вдруг понял, что больше не могу. Я уже не справлялся с этим чувством, оно охватило меня целиком и стало невыносимым. Я полез в самую глубину шкафчика. И вывалил все – и фотки, и записки, и книжки – в мусорное ведро. И ушел, не закрыв дверцу. Проходя мимо репетиционной, я услышал приглушенные звуки марша. Но не остановился. На улице было жарко, но не так ужасно, как обычно. Переносимо. Почти везде по дороге домой есть тротуары, подумал я. И я пошел.

Все эти «я больше никогда не» меня буквально парализовали, и, уйдя из школы, я вдруг почувствовал себя просто прекрасно. Я стал чист. Это была свобода без каких-либо примесей. Все, что некогда столько для меня значило, за исключением одной паршивой фотки, теперь было в помойке, но меня это невероятно радовало. Я побежал, чтобы поскорее отдалиться от школы.

Уходить очень тяжело – до тех пор пока не уйдешь. А потом понимаешь, что легче нет ничего на всем белом свете.

И пока я бежал, я впервые почувствовал, что превращаюсь в Марго. Я четко знал: она не в Орландо. Она не во Флориде. Оставить все позади – классно, когда все уже позади. Если бы я был в тачке, а не пешком, я бы тоже, наверное, не остановился. Она сбежала и не вернется ни на вручение, ни потом. Теперь я в этом не сомневался.

Я ухожу, и уход захватывает меня настолько, что вернуться я не могу. Но что тогда? Я ухожу и ухожу отовсюду, ухожу и ухожу, и скитаюсь, как праздный бродяга?

Когда до Джефферсон-парка оставалось около четверти мили, мимо меня проехал ЗПЗ. Бен с визгом затормозил на Лейкмонте, несмотря на то что это мешало оживленному движению, я подбежал к тачке и сел. Они хотели ехать ко мне и поиграть в «Восстание», но мне пришлось отказать, потому что я подобрался к разгадке как никогда близко.