Я резко подняла голову и увидала ту самую Валечку в коротком халатике с хвостиком на затылке, туфлях на каблуке. Ладная вся, сбитая, как сказала б моя мама «кровь с молоком». Она поднималась по лестнице. И я совершенно неожиданно для себя бросилась за ней.
– Простите, Валя.
Она обернулась, но, увидев меня, скривила губы и нахмурила свои широкие, нарочито сильно обрисованные брови. Я помнила, что так модно. Таська тоже рисовала «Брежневские запятые», и я с нее смеялась, а она показывала мне язык и кричала, что я динозавр и ничего не понимаю в красоте. Но это было в другой жизни... в той, где я еще не была влюблена в ее парня.
– Это вы! Что вам надо?
– А... а вы разве не с Вадимом?
– Нет! Не с Вадимом. Вы дура, да? Вы чего таскаетесь за ним? Он же для вас этот спектакль устроил, чтоб вы отстали! Вы ему надоели, ясно? Хоть бы постеснялись! Взрослая женщина и за мальчиком бегаете.
Но я ее уже не слышала, у меня в висках пульсировало «спектакль... спектакль... спектакль».
– И... и он уехал?
– Да. Скорая увезла. Антон Юрьевич похлопотал. Я хотела с ним... но ему никто не нужен ни я, ни тем более вы.
– Я поняла... спасибо.
Медленно развернулась и пошла вниз по лестнице, а потом побежала, сломя голову.
– Вы же старуха! Не нужны вы ему! Старухаааа!
Но мне было плевать, что она говорит. Я все поняла... все поняла. Идиот, Вадим, какой же ты идиот!
– Оляяя.
Голос Антона Юрьевича заставил остановиться и поднять голову вверх. Он преклонился через перила, и улыбка медленно сползала с его лица, по мере того, как он понимал, что я ухожу.
– Вы куда? Я уже, я...
– Простите, я никуда не пойду с вами. Мне бежать надо. В другой раз... ладно?
И на улицу сломя голову к машине.
У меня там... у меня там Вадим один совсем. Гордец чертов, гордееец. Какой же он... дурак! Смеюсь, а по щекам все равно слезы текут от облегчения и от понимания... понимания того, как сильно люблю его и не могу больше отказываться от него. Дня не могу без него, минуты не могу и секунды. Как воздух он мне. Воздууух мальчишка этот сумасшедший. Он мой воздух отравленный, он мой кислород самый чистый. Плевать на все.
Машину гнала по ямам и рытвинам, дождь в стекло хлещет, и ни черта дорогу не видно, дворники смахивают воду, в приёмнике орет музыка, и я понимаю, что вот оно правильное... к нему бежать – вот что правильно для меня. Машину у забора бросила, калитка открыта оказалась, и пес из будки выскочил, хвостом виляет, не лает.
– Прячься, ты, собакен. Промокнешь ведь. Давай-давай в будку иди.
А сама до нитки вся так, что даже туфли чавкают и в лужи проваливаются. К двери подошла, толкнула обеими руками и вошла. Застыла на пороге. Вадим резко приподнялся, сел на кровати. Так и смотрим друг на друга. Время где-то там за дверью осталось. А здесь только я и он. И дождь за окном отбивает ритм наших пульсов.
И мне кажется, что гром рокочет не снаружи, а в глазах его сумасшедших, молнии там сверкают и тоже дождь идет, потому что не ожидал... и сдержаться не может. Горят глаза. И мои горят. Я знаю. Потому что не могу без него больше и врать не хочу сама себе... и ему.
Прошла несколько шагов, остановилась у кровати вся мокрая, слышу, как вода с меня на пол деревянный капает.
Он смотрел на меня снизу вверх диким взглядом, как никогда раньше до этого. Взглядом, от которого бешено колотилось о ребра сердце, и казалось, что еще ни один мужчина никогда так не смотрел на меня. Лежит поверх покрывала в футболке и спортивных штанах, костяшки пальцев сбиты до крови, а на стене вмятины от его кулаков. В груди драть начинает, когда думаю, на что он хотел себя обречь, разыгрывая передо мной свои идиотские спектакли.
– Какими судьбами, Ольга Михайловна, да еще в таком виде?
Мокрое платье облепило все мое тело и просвечивало такое же мокрое нижнее белье.
– Твой цирк не сработал, ясно? Детское упрямство. Ты совсем еще мальчишка.
За руку меня схватил и с такой силой дернул вниз, что я чуть не упала.
– Никогда не называй меня мальчишкой, – прошипел мне в лицо.
– Мальчишка, – а сама пальцами веду по его скулам, – такой глупый, совершенно глупый мальчишка.
Вытирает с моих щек капли дождя, ведет пальцами по губам и привлекает ниже к себе, заставляя почти лечь ему на грудь.
– Я мокрая вся, – шепчу ему, пока он стаскивает с моих волос резинку.
– Еще не всяяя, – нагло так, прямо в губы, – но будешь. Обязательно будешь.
