Полагают, что ко времени прибытия в Австралию первого транспорта заключенных на всем материке было около трехсот тысяч аборигенов, на Тасмании еще тысячи три-четыре. Уже через сто лет численность коренного населения настолько сократилась из-за расправ и болезней, что полное истребление аборигенов считали только вопросом времени. Приблизительно тогда же исследователи, которым удалось добиться доверия местных племен, открыли, что культура аборигенов чрезвычайно богата и разнообразна. До тех пор проводили знак равенства между их духовной и материальной культурой, и новые открытия вызвали сенсацию в ученом мире.
Интерес ученых к жизни коренных австралийцев, вполне понятно, повлек за собой более пристальное внимание к ним миссионеров и благотворительных организаций. Даже власти отдельных штатов стали осознавать, что надо сделать что-то для коренного населения. Ограничились тем, что учредили резервации — пусть-де вымирают спокойно, без помех. Правда, пришлось вернуть аборигенам часть их земель, но против этого никто не возражал: «Все равно, возвращение резерваций в государственное владение — только вопрос времени», — как дипломатично выразился один из членов парламента в Новом Южном Уэльсе.
Коренных жителей согнали в наскоро сколоченные лачуги, в некоторые из новых деревушек назначили белых начальников и на том успокоились. Однако аборигены вопреки всем ожиданиям не вымерли; в Новом Южном Уэльсе их численность даже стала возрастать в двадцатых годах. Конечно, среди детей было мало чистокровных, так как связи между белыми мужчинами и черными женщинами стали обычными. Но дети от таких связей считались аборигенами, и вскоре резервации оказались перенаселенными.
Правительство долго не хотело верить фактам, и только в середине тридцатых годов поневоле пришлось согласиться с необходимостью что-то предпринять. Но что именно? Никто не помышлял о том, чтобы вернуть аборигенам их исконные охотничьи угодья, помочь им вернуться к прежнему образу жизни. Да из этого все равно ничего бы не вышло. В резервациях они забыли не только охотничье искусство, но и всю свою древнюю культуру, даже родной язык. Хуже того: в новой, чужой обстановке, вдали от родных мест они совершенно утратили веру в самих себя. Заблудший народ оказался на перепутье меж двух культур, оторванный от обеих. Путь назад был отрезан, оставалась только ассимиляция обществом белых. И официальная политика поставила цель: превратить аборигенов в полноценных граждан, способных позаботиться о себе.
В Новом Южном Уэльсе даже переименовали Управление защиты аборигенов в Управление благосостояния аборигенов. Были разработаны обширные планы, заговорили о «новой жизни» для аборигенов. Увы, эти планы постигла та же судьба, что и многие другие широковещательные проекты в Австралии. «Новый курс» требовал денег, а парламент всякий раз находил более неотложные дела, требующие ассигнований. Потом разразилась война, и тут, разумеется, уже было не до заботы о нескольких тысячах аборигенов. Служащие управления делали что могли, но могли они очень мало в условиях общественного равнодушия, даже враждебности, и при ежегодном бюджете всего в два миллиона крон (из них одна треть идет на жалованье белым чиновникам). К тому же несчетные злодеяния, которые испытали на себе аборигены, сделали их противниками ассимиляции. Если им даже предлагают приличную работу, они предпочитают оставаться в резервации, где чувствуют себя среди равных и никто не помыкает ими.
Двадцать лет спустя после провозглашения «нового курса» он оставался на бумаге. «Цветные» ничуть не приблизились к тому, чтобы их признали полноценными австралийцами в их собственной стране…[11]
Подобно Стокгольму, Сидней раскинулся по берегам морского залива, который на тридцать километров врезался в материк; длина всей береговой линии, изобилующей мысами и бухточками, достигает трехсот километров. Но в отличие от шведской столицы здесь нет ни красивой набережной, ни чудного парка. Южный берег залива — сплошные пристани и уродливые пакгаузы, на северной стороне к самой воде спускаются заводы, пакгаузы, частные коттеджи. Горожане молчаливо мирятся с тем, что их отрезают от морского простора.
