На Дуне Эфрос он хотел жениться. Она ему отказала. Рассказ о героине с чертами Эфрос получился столь злым и ядовитым, что автора осудили близкие и знакомые. Родная сестра была возмущена и продолжала демонстративно дружить с Эфрос…
Лидия Стахиевна еще в Берлине купила книжку фельетонов некоего Жаботинского. И обнаружила, по ее мнению, верное замечание: мол, Чехов по сути своей был наблюдатель, не ведавший ни жалости, ни гнева и не любивший ничего, кроме красоты «вишневого сада», поэтому, мол, еврейские фигуры написаны им с обычным правдивым безразличием.
– Не знаешь, что выбрать, – проворчала Лидия Стахиевна, – «правдивое безразличие» или запоздалое чувство вины, извинение. Как и в истории с Потапенко, он боялся, что тот узнает себя в Тригорине, как в истории с Левитаном, смешной и милой художницей Кувшинниковой, толстым актером Ленским, так и в случае с Эфрос Антон Павлович доказывал, что его невеста не имеет отношения к героине «Тины».
Только передо мной не посчитал нужным оправдаться. Легкая добыча. И… перед Книппер. Но она, правда, не мелькнула ни в одном сюжете.
Зато он дарил ей роли. И среди них, как дивный цветок, обольстительную Машу в «Трех сестрах».
Женщина, подводя итоги, думает прежде всего о жизни сердца. Редко о карьере в общественном, художническом или научном служении. Есть еще «служение» детям, надежда видеть их особо одаренными. Это бесконечный труд души, с обидами, надеждами, несовпадениями. Но следует заметить, большинство знаменитых детей делятся своими лаврами только с матерью, к ее ногам кладут их. И лучшего итога быть не может.
У Лидии Стахиевны сложилась своя судьба, в которой не было цельности, но было многообразие. Она могла вспоминать лица, характеры и поступки тех, кто встретился на жизненном пути, кто любил ее, звал в жены или был нежен и терпелив в дружбе, кто щедро делился своим божественным даром: Шаляпин, Собинов, Мамонтов, Левитан, Качалов, Станиславский, Фигнер, Эберли, Шехтель… Сейчас она может позволить себе погрузиться в тот мир, в котором, за давностью его, можно перебирать, встряхивать, как жемчужные горошины, воспоминания. В них лишь одно лицо являлось ей особняком – лицо Чехова. И она вновь и вновь задавалась тем же вопросом: почему он выбрал не ее, свою долгую, ласковую привязанность?
Из всей кипы писем она особенно любила два письма Чехова. Помнила их наизусть. В одном, присланном из Ялты осенью, за три года до его женитьбы, были знаковые слова: об «актрисочках», о «просьбах, которые остаются всегда без удовлетворения», о женитьбе. Почувствовать бы ей это тогда!
