Я насупился. Да, верно, покидая больше года назад Портсмут, я, наверное, был бледен и одутловат, однако вряд ли можно было сомневаться в том, что пережитое мной изменило меня к лучшему. Как ни крути, я же повзрослел на год и три месяца, о чем свидетельствовали мое разросшееся тело, осанка, кожа, румянец на щеках, длина моей свистульки и мужская сила. Ну а если говорить о цвете моей кожи, то солнце Отэити сообщило ей довольно приятный – во всяком случае, на мой взгляд, – оттенок коричневой бронзоватости.
– Ну что ты говоришь? – спросил я. – У меня никогда еще не было такого загара.
В ответ она спросила:
– Англичане все такие белые?
– Я не белый, я восхитительно коричневый, – возразил я. – Но, в общем, да, все.
– С такой светлой кожей ты на мне жениться не сможешь, – сказала она и пробежалась печальным взглядом по своему мокрому телу. Увидев это, я подошел поближе к ней, нагнулся и тронул ее за плечо.
– Это почему же? – спросил я. – Мне казалось, что мы с тобой обо всем договорились.
– Разве ты не видел наших мужчин? – сказала она. – Ты знаешь, что тебе нужно сделать.
Я вздохнул. Далеко не первый день я понимал, что дело идет к такому разговору, и ожидал его без всякой радости. Многие из наших моряков уже успели обзавестись татуировками. Одним из первых стал, в превеликому моему удивлению, наш паскудник мистер Хейвуд, украсивший свою правую ляжку трехногим символом его родного острова Мэн. (Вопли, которые он издавал, обзаводясь этой прикрасой, – вот они меня совсем не удивили – слышала половина острова, а может, они и до Англии долетели.) Многие последовали, каждый на свой лад, по его стопам. Джеймс Моррисон запечатлел на предплечье дату нашего прибытия на Отэити. Даже мистер Кристиан подверг себя соответствующему испытанию, получив на спину изображение неведомой мне твари, которая вглядывалась, раскинув лапы, в того, кто на нее смотрел, словно желая сожрать его заживо. А совсем недавно он добавил к своей живописной коллекции туземные рисунки, которые покрывали его руки, плечи и торс, отчего он походил теперь более на островитянина, чем на англичанина.
– Прежде чем жениться, мужчина должен обзавестись татуировками, – объяснила мне Кайкала.
– Ну, может быть, одной, маленькой, – предложил я, никогда не любивший боли.
– Нет-нет, – со смехом ответила она. – Нельзя жениться, не украсив себя как положено. Татуировка защищает человека от злых духов, накрепко запирая внутри него вся священное, что в нем есть.
Совсем поскучнев, я подумал немного и решительно покачал головой.
– О нет, – сказал я. – Ни за что на свете.
Я уже точно знал, о чем идет речь, потому что всего несколькими неделями раньше видел, как татуировали собиравшегося жениться местного паренька. Факт был таков: его зад полностью покрыли черного цвета узором. Юный дурень полдня пролежал на колоде, а двое искусников трудились над его ягодицами, один над правой, другой над левой, и, несмотря на явную болезненность процедуры, парень за все это время ни разу не вскрикнул. Этим-то он меня восхитил, и все же, когда бедняга поднялся на ноги, выставив всем – мужчинам и женщинам – напоказ почерневший зад, я по думал, что вид у него самый дурацкий. А еще я слышал, что он потом дней десять кряду присесть не мог. Собственно, я видел его за день до разговора, который сейчас описываю, – по-моему, он и ходил-то не без труда.
– Прости, Кайкала, – продолжал я, – но этого я сделать не могу. Даже если бы мне удалось вытерпеть боль, а мне не удастся, потому что я жуткий трус, я не хочу провести остаток моей жизни с раскрашенным задом. Мне это было бы не по силам. Я помер бы от стыда.
Кайкала понурилась, однако что-то в моих интонациях или словах сказало ей, что я говорю серьезно, потому что она кивнула, согласившись со мной.
– Тогда, может быть, маленькую, – сказала она, возвращаясь к моему начальному предложению. Я тоже кивнул – правда, без особой охоты, но если надо – значит, надо. Я же хотел доставить ей удовольствие.
Два дня спустя Кайкала отвела меня к своему дяде, искусному мастеру татуировок, и я объяснил ему, какую картинку и где хочу получить. С собой я прихватил толстую палку, чтобы впиваться в нее зубами, пока будет создаваться это произведение искусства. О выбранном мной рисунке я не говорил никому, даже Кайкале, и присутствовать при его создании ей не разрешил, потому что по дурости моей, о пресладостная матерь Божия, по моей невинной пятнадцатилетней дурости полагал, что, узрев придуманное мной в готовом виде, она отдаст мне свое сердце на веки вечные. Я объяснил мой замысел ее дядюшке – судя по его глазам, он счел меня умалишенным, – однако я настоял, и он просто пожал плечами, велел мне раздеться, а сам принес баночки с тушью и наточил инструменты, коими оказались мелкие кости животных, после чего приступил к сотворению своего новейшего шедевра.
