Но мольбы мои запоздали: ветерок, ударивший в мой голый зад, сказал мне, что с меня уже стянули штаны и я стою перед всеми голым. Я замолчал, закрыл глаза. Воздух, и на том спасибо, был умалившим жжение, которое терзало меня, бальзамом.
– Так тут и нет ничего, – сказал капитан. – Обычно они разрисовывают весь зад, разве не так?
– Смотрите! – ответил мистер Кристиан, указав пальцем на краешек моей левой ягодицы. – Вот оно. Только совсем маленькое, почти незаметное.
Не такое уж и маленькое, должен вам сказать. На самом деле татуировка, украсившая мою персону, имела добрых два дюйма в ширину и в высоту и была ясно видна каждому, кто имел беспрепятственный доступ к моей бренной оболочке.
– Но что же это такое? – удивленно спросил мистер Кристиан. – Турнепс? Весьма уместно!
– По-моему, это картофелина, – возразил мистер Хейвуд, паскудник, тоже подошедший ко мне, чтобы все рассмотреть.
– Нет, это ананас, – заявил мистер Фрейер.
Теперь уже все офицеры во главе с капитаном собрались у моей голой задницы, усердно изучая ее.
– Явственный кокос, – постановил мистер Эльфинстоун. – Посмотрите на форму, на детали.
– Да ничего подобного, не правда ли, мой мальчик? – спросил капитан, и, клянусь, впервые за время нашего знакомства я увидел его смеющимся. Все, что я претерпел, почти стоило того, чтобы увидеть это, ибо в последнее время настроения капитана были настолько супротивны любому веселью, что смех, подумал я, наверняка пойдет ему во благо. – Это не турнепс, не картофелина, не ананас и не кокос, это олицетворение острова и того, чем занимался на нем юный Тернстайл. Неужели вы еще не поняли, джентльмены?
Джентльмены выжидающе уставились на капитана, а он широко улыбнулся, развел руки, словно говоря: перед вами – вещь вполне очевидная, и сказал им, что они видят, и все пятеро только что на землю не повалились от смеха. Я натянул штаны, постарался придать себе достойный вид и направился к чайнику, чтобы напоить всех чаем, игнорируя их издевательские выкрики и слезы, которые катились от хохота по их образинам.
Капитан-то оказался куда проницательнее каждого из них, он сразу все понял.
Это был плод хлебного дерева.
Мне кажется, что можно жить среди людей, считая себя частью их сообщества, веря, что ты посвящен в их мысли и планы, и никогда по-настоящему не понимая происходящего вокруг. Даже сейчас, когда я оглядываюсь сквозь толщу времени на те дни, мне кажется, что команда «Баунти» трудилась на Отэити в полном согласии – собирала и высаживала ростки хлебного дерева, наблюдала за ростом саженцев и переносила их на корабль, вверяя заботам мистера Нельсона. Дни отдавались работе, ночи – развлечениям. Животы наши были полны, матрасы мягки, а наши мужские желания удовлетворялись с избытком. Случалось, конечно, всякое – матросы ссорились по той или иной причине, жаловались по каким-то пустячным поводам, а время от времени капитан начинал вести себя как помешанный из-за того, что провел на суше слишком долгое время, – но в общем и целом вся наша компания представлялась мне счастливой.
Тем сильнее я удивился, когда 5 января 1789-го, после полудня, в палатку капитана, где он писал письмо своей супруге, а я крахмалил его мундир к назначенному на вечер обеду у короля Тинаа, пришли на редкость взволнованные мистер Фрейер и мистер Эльфинстоун.
– Капитан, – сказал, едва войдя, мистер Фрейер, – вы позволите вас потревожить?
Капитан с отсутствующим видом оторвался от письма, обвел своих офицеров взглядом.
– Разумеется, позволю, Джон, Вильям, – ответил он. Я давно уж подметил в нем одну особенность: сочинение письма к жене согревало его душу, и он проявлял в разговорах с людьми большее, чем обычно, благодушие. – Чем могу служить?
Я глянул на вошедших лишь мельком, однако, услышав первые слова мистера Фрейера, оставил свое занятие и повернулся к нему.
– Произошла неприятность, сэр, описать которую можно лишь такими словами: трое наших матросов дезертировали.
Мистер Блай положил перо и некоторое время просто смотрел в стол, а я наблюдал за его лицом. Он был потрясен, я видел это, но не хотел реагировать на услышанное слишком поспешно. И, промолчав с полминуты, поднял взгляд на офицеров.
– Кто? – спросил он.
– Вильям Маспратт, – начал мистер Фрейер.
– Младший кок мистера Холла?
– Он самый. И Джон Миллуорд. А также Чарлз Черчилль, каптенармус.
– Не могу поверить, – сказал мистер Блай.
– Боюсь, это правда, сэр.
– Мой каптенармус стал дезертиром? Человек, которому я поручил следить за соблюдением командой морских законов, сам же их и нарушил?
Мистер Фрейер поколебался немного, но все же кивнул; ирония случившегося никаких пояснений не требовала.
– Но как? – спросил капитан. – Как вы можете знать это наверняка?
