– Посмотри, – сказал он, и я – при всех донимавших меня тревогах – почувствовал, как мое лицо расплывается в широкой улыбке, и испытал в тот миг такое волнение, что мог бы, пожалуй, прыгнуть в восторге за борт и поплыть впереди корабля.
Земля.
Мы достигли ее.
26 октября 1788 – 28 апреля 1789
Когда я был совсем еще мальчишкой, ну, может, немного постарше, мистер Льюис нередко жаловался, что я чересчур непоседлив, ни одного дела до конца довести не могу. То было лишь одно из обвинений, которыми он осыпал меня, впадая в дурное настроение, а это происходило, скажем, если один из моих братьев возвращался домой с меньшей, чем ожидалось, добычей, или ввязывался в драку и лицо его покрывалось синяками, отчего он лишался привлекательности, а стало быть, и шансов быть избранным на Вечернем Смотре. Если ты не занимался уборкой в доме, то выходил на улицу, чтобы шарить по карманам, а если не предавался и этому, то участвовал в тех, других делах, о которых я предпочитаю не рассказывать. Думаю, мистер Льюис обалдел бы, увидев меня выполняющим всю ту работу, какую я описал пока что в этих воспоминаниях.
Короче говоря, мы провели на борту нашего благословенного судна чуть меньше года. А наша стоянка на острове продлилась половину этого срока, но Спаситель не даст мне соврать, происшествий на это время пришлось никак не меньше. Ибо, если плавание было по временам трудным и если между палубным матросом и боцманом вспыхивали иногда перебранки, то все же мы оставались, по большей части, счастливой командой и были этим довольны – ватагой моряков, которые видели в мистере Блае нашего миропомазанного главаря, такого же посланника Божия, как король Георг, коего Спаситель помазал на правление нами. То была священная вера, она не подвергалась сомнению, и потому мы составляли компанию, почти не ведавшую раздоров. Однако на острове мы не были скучены, как при морском переходе, в малом пространстве, и все начало изменяться. Изменились матросы, изменились офицеры, изменился капитан. Да и сам я, думаю, изменился. Каждый из нас обнаружил там нечто, совершенно для него неожиданное. К добру или к худу, но происшедшим на острове событиям и удовольствиям, которые мы там получали, суждено было обратить членов команды «Баунти» совершенно в других людей, и это наложило на всех нас – от капитана до его мальчишки-слуги – отпечаток, свой на каждого, который нам придется носить до конца наших дней.
Первым, что претерпело изменения, была сама природа власти, причем изменение это имело причину, на поверхностный взгляд, неожиданную. Разобщенность офицеров и матросов была теперь не столь заметной, как прежде, что наделило каждого из нас ощущением своей особости, которое отсутствовало, пока мы были чем-то лишь ненамного большим морских рабов, день за днем тащивших нашу плавучую тюрьму из дерева и металла по огромным волнам. Когда же мы избавились от формы и мундиров, а это пришлось сделать из-за палящего зноя, который что ни день сжигал нас, сохранить прежний наш статус нам, всем до единого, попросту не удалось.
Никто из нас не прилагал к нашей жизни на Отэити прежнюю, корабельную мерку. На борту нами правила смена вахт – поначалу два, а после три отрезка времени, когда мы либо работали, либо били баклуши, либо спали. Сам порядок следования часов определял характер наших занятий. Теперь же мы вдруг обрели свободу, неожиданную возможность править своей судьбой самостоятельно. Время на острове текло иначе. Да, разумеется, солнце вставало и садилось в положенные часы, однако внимания на него мы почти не обращали. Мы находились на суше, и хоть нам все еще полагалось выполнять работу, то была работа совсем другого рода, нам не нужно было страшиться за наши жизни каждый паршивый час дня и ночи, как в ту мрачную пору, когда мы пытались обогнуть Горн. Я время от времени вспоминал те пагубные недели, и мне казалось, что жизнь мы тогда вели совершенно иную. А что я думал о днях, которые провел на улицах Портсмута? Ну, они походили теперь на дурной сон, какой видишь, съев подгнившее манго. В большинстве своем матросы оставили в Англии жен, подружек, родителей и детей, никто этого не отрицал, однако в проведенные на Отэити месяцы их словно бы и не существовало, так редко они вспоминались.
А как же супружеская верность? Да за нее там никто и ломаного гроша не дал бы.
Сказать по правде, дело было вовсе не в том, что в море мы чувствовали себя несчастными. В конце концов, наш капитан был человеком справедливым и заботливым, и все-таки одно дело усердно исполнять работу, которая сегодня кажется сносной, а завтра отвратительной, и совсем другое – не исполнять никакой, а проводить день за днем, лежа в тени раскидистого дерева и ожидая, когда созревшие на нем плоды отделятся от своих черенков и упадут прямо в твои благодарные руки. Последнее, не могу не признать, намного приятнее.
