– Мама родная, – продолжал между тем мистер Холл и немного присвистнул, вглядываясь в плясавших на берегу туземцев. – Я тебе так скажу, Турнепс, я отношусь к миссис Холл с превеликой любовью и уважением – как никак она родила мне шесть хорошеньких девочек и четырех пареньков, правда, один дурачком оказался, не скрою, – однако, если бы я не пожелал сейчас отведать кое-каких приятностей, которые предлагает нам этот остров, она решила бы, что я не мужик. Видишь ты их? От них же глаза отвести невозможно, вот ведь что!
Он говорил, разумеется, о туземках, которые выставляли себя напоказ по всему берегу, и о тех, что плыли к «Баунти» в собственных лодках, бросая в воду цветочные гирлянды и ничуть не стыдясь своей половинной наготы. Я уже обнаружил, что мне хочется смотреть на них, но не хочется, чтобы кто-то из матросов заметил, как я пожираю этих леди глазами, и посмеялся надо мной, назвав сопляком, однако, оглянувшись, понял, как глупо было думать, что после двенадцати месяцев в море на судне найдется хоть один моряк, которому не безразлично, что я себе думаю да куда смотрю. У них и без меня было на что любоваться.
– Смотрите! – воскликнул я, увидев вдруг поднявшуюся на берегу суматоху. – Что там такое?
А там появился большой трон, восьмеро огромных мужчин вынесли его на плечах из густых зарослей и аккуратно установили на песке; еще через несколько мгновений на берег вышли другие восьмеро, эти тоже несли что-то, походившее на второй трон, занятый облаченным в мантию мужчиной, лица которого я с такого расстояния различить не смог. Туземцы склонились перед ним до земли, мужчина перебрался из своего трона в первый, и после того, как он надежно уселся, немалая их часть запрыгнула во множество каноэ, вопя и хлеща себя самым огорчительным образом по щекам, и поплыла к капитанскому баркасу, который, как я теперь заметил, качался на воде неподалеку от берега, а подплыв, проводила его до острова.
Те звуки и сейчас отдаются звоном в моих ушах. Возможно, вам доводилось видеть, как на Трафальгарской площади празднуют большую победу в войне или еще что-то. Возможно, вы приходили к Вестминстерскому аббатству посмотреть, как только что коронованный король выступает оттуда, чтобы поприветствовать своих подданных. Но если вы не слышали рева и радостных воплей, которые словно рикошетом отлетали от островитян, пришедших встречать нас, если не слышали ответного крика матросов, вам не понять бредового исступления, которое вдруг овладело нами. Одни моряки прыгали в воду и плыли к нашим новым хозяевам. Другие, перегнувшись через борт, затаскивали туземок на «Баунти» и целовались с ними без «прощения просим». Сам же я и моргнуть не успел, как меня окружили островитянки, повесили мне на шею гирлянду и гладили меня по щекам с таким упоением, точно одной моей светлой кожи было довольно, чтобы их взбудоражить. Одна засунула руку под мою рубашку и гладила меня по животу, посапывая от наслаждения, как будто я был невесть каким красавцем; я стыдился этого, но ни остановить ее, ни удрать не мог.
Каждая девушка, каждая женщина была по пояс голой и обладала такой красотой, какую вы не увидите, даже если дюжину раз обогнете земной шар, не побывав, однако же, на Отэити. И каждый юноша, каждый мужчина мог лишь смотреть на них, и радоваться, и думать о счастливом времени, которое его ожидает, потому как все мы слышали рассказы бывалых морских волков и знали: ожидают нас радости, достойные мужчин, что провели в море год и ни разу за это время не насладились обществом женщины.
Что уж греха таить, распалился я будь здоров.
Разволнованный знаками внимания островитянок, я поспешил спуститься в следующий баркас и оказался на острове перед самым началом первого разговора капитана Блая с островными вождями. Пока мы подходили к берегу, шум там стоял оглушительный, было что послушать. Опередившие нас, да и плывущие вместе со мной англичане орали во все горло, а ответом им служили жуткие, но волнующие вопли отплясывающих на песке туземцев, – впрочем, танец их, к моему удивлению, прервался, едва нога капитана Блая ступила на остров. Как будто большой оркестр перестал играть, увидев, что его дирижер опустил палочку. Я решил, что таков здешний обычай. Меня от завываний туземцев мороз по коже подирал, но капитан, похоже, ожидал и этого гвалта, и его внезапного прекращения, поскольку не повернул назад и не приказал немедленно возвращаться в Англию, пока всех нас до единого не съели заживо. Нет, он уверенно приблизился к трону, остановился и поклонился, коротко, но изящно, – я ни разу еще не видел, чтобы он это делал.
– Ваше величество, – произнес он с подчеркнутой почтительностью джентльмена, который обращается к человеку, принадлежащему к более высокому, нежели его, слою общества. – Могу ли я рассчитывать на то, что удостоился чести запомниться вам во время моего прежнего посещения вашего прекрасного острова? Я Вильям Блай, лейтенант, и состоял тогда, если вы помните, под началом капитана Кука, который командовал кораблем «Решимость».
