Извиняющаяся поза, выпяченные в обиде губы, а в глазах — по свечке, отклоняющейся то чуть влево, то чуть вправо. Свечку зажгла она. В своей комнате бабушка ставила свечку в праздник. Бабушка ставила свечку в день поминовения родителей. Свечка чуть колышется. Голик даже подрос за эти два часа, что ребята орут ему свою дружбу.
«Я иду к вам», — хочет сказать ему Вероника, а лезет противное:
— Уроков много.
— Ты вчера сделала уроки на сегодня, а сегодняшних у тебя нет.
И она идёт.
Никто не благодарит её за торт. Её едва замечают. Ребята орут:
— Ты бил пенальти? Я бил! Эти ворота скошены в одну сторону. Покажу! Был бы гол!
— Я съехал семь раз с горы без палок и не шмякнулся. А тебе слабо.
Зовут его Рыба. Он плавает часто, когда его вызывают отвечать. Но, похоже, ребятам всё равно, как он учится, он без палок — с горы!
Торт съеден до крошки. Мальчиков двенадцать. Голик — тринадцатый.
— Ты обещал рассказать про Геракла.
Голос Голика звонок, дразнит её, свечки и здесь, в гостиной, где нет зажжённой ею свечки, языки пламени заливают всю радужку брата, колышутся.
— Он совершил много подвигов. В одном из городов…
Язык — не её. Интонации — не её. Он вывернулся из-под её опеки!
Он пришёл к ней в комнату, когда родители ушли спать.
— Во-первых, хочу сказать тебе спасибо — за торт. Не за торт, за ребят. Они совсем не такие, как я думал, завтра я пойду в школу. Во-вторых, всё, что я кричал тебе, — враньё. Не плачь, я не могу, когда ты плачешь.
Ему не девять, ему — сто лет. Когда он вырос? Когда перерос её?
Он много читает. Но она знает книжки, которые он читает. Как, когда он узнал то, чего не знает она?
— Не бросай меня. Не я кричал. Надо мной издевались…
— Почему же ты не сказал мне? Почему же ты сегодня стал разговаривать с ними?
— Они думали, я — слабый, меня можно бить. Они поняли, нельзя. Я — сильный, потому что ты. Только не брось меня.
Он прилёг с ней рядом, обхватил её за шею и не шевельнулся больше. Сколько прошло: час, два, ночь?
Он спал, как спал маленький, чуть приоткрыв рот, ровно дышал, и из угла соприкасающихся губ текла тонкая струйка.
Значит, снова она всё придумала? Вот же как стянуты они в одно целое! Ей позволено опекать, нежить и баловать его, её ребёнка, её мальчика.
Он кончил школу в пятнадцать лет и поступил в институт.
К тому времени Вероника уже преподавала в их школе историю.
Голик возрос на истории и литературе, как на молоке. Но решил стать программистом. Модная специальность.
В институте он тоже был самый младший, но рост — 180, но плечи широки, как у спортсмена, занимающегося греблей, ему давали — восемнадцать.
Сходились они дома в четыре, и продолжалась их общая жизнь.
Обед готовили вместе: один чистил овощи, другой жарил рыбу или мясо. За это время надо было успеть рассказать всё о своём дне. Голик снова попадал в школу. У Вероники не бас, как у Мелисы, лёгкий голос, не раздражающий барабанных перепонок, но она, как и Мелиса, дразнит своих учеников и вызывает шквал возражений.
Голик поддаётся игре и начинает приводить свои аргументы:
— Нет, ты ответь мне, завоевание новых земель — прогресс или преступление? Завоеватели уничтожают коренных жителей. Да, чаще всего аборигены бескультурны по сравнению с завоевателями, но у них есть их жизнь, со своими законами. Что ты молчишь? Имеет право или не имеет цивилизованный мир разрушать жизнь отсталых народов?
— А если аборигены едят друг друга или калечат своих сыновей: отнимают в семь — десять лет у матерей, вышибают палками и пытками из детей женский дух. И пытки — страшные: разрезают пенис, пускают кровь? Таким образом воспитывают мужественность, пренебрежение к боли и к смерти. Что ты молчишь? Ну-ка, скажи, что лучше: письменность, торговля или традиции дикарей?
— Формулировка некорректна. Не «традиции дикарей», а уничтожение племени, смерть. Что ты молчишь?
Иногда отмалчивались, иногда кричали друг на друга в голос.
Голику было семнадцать, когда его вмазал в стену самосвал. И снова виноват был пьяный шофёр — он заехал на тротуар.
Смерть — та же, что у бабушки.
Никаких вопросов она себе не задала. Почему та же смерть? Почему Бог отнял у неё Голика, её ребёнка, её брата? Во что теперь верить? Как жить?
Вопросы плыли облаками над ней, её не касаясь. Свет, обливавший её сверху и вовлекавший её в жизнь вечную, потух. Механически она даёт уроки, едва различает лица, механически высиживает собрания женского клуба и даже спорит с Русланой, механически читает книги. Её плоть, её мозг справляют своё дежурство по жизни, но она словно ватой обёрнута, словно плотной водой отгорожена от того мира, которого была живой, созидающей частью.
Виктор приходит в шесть тридцать, минута в минуту. Стол накрыт, повешены новые шторы.
Не успеваем мы усесться, как звенит звонок в дверь.
Вероника. На пороге кухни.
