А, может, домой, спросил он себя. Раз всё идёт кувырком, раз приключения выходят боком, значит, пора домой. Для Доминик он не стал возлюбленным, для виргинцев — своим. Домой. Может, он и боец, только сражаться этот боец будет за Север. За силы прогресса и торжество разума. В одних рядах с теми, кто силой оружия опровергнет аргументы сторонников рабства, в крестовом походе против несправедливости. Крестоносец, надо же. Старбаку привиделся он сам с красным крестом на белом сюрко, ведущий по выжженным солнцем пустыням истории человечество к счастью. Юноша грустно улыбнулся.
Домой. Ради спасения души, ради себя, ради семьи. Но как? Запрыгнуть на одну из всхрапывающих за спиной лошадей и ехать прямо сейчас? Полковник, опасаясь преследования северной кавалерии, настоял выставлять часовых. Да и лошади стреножены. Нет, если делать, то делать, не как тать в нощи, а честно и открыто. По возвращении в Фальконер-Куртхаус он придёт к полковнику, признает вину, мнимую или настоящую, в провале налёта и попросит помощи в возвращении домой. Вашингтон Фальконер — великодушный человек. По реке Джеймс пока ещё ходят суда, полковник не откажет Натаниэлю в деньгах на билет.
Старбаку стало легко-легко. Он сделал свой выбор, а потому быстро уснул и поднялся наутро со спокойным сердцем. Подобно беньяновскому Пилигриму он избег ловушек Топи Уныния и Ярмарки Суеты, и узрел перед собой Небесный Град.[13]
За следующий день отряд пересёк долину Шенандоа, а следующее утро встретило выезжающих из гор Блю-Ридж налётчиков чистым небом и тёплым ветерком. Обрывки белых облачков уносились на север, тёмные пятнышки их теней вскачь убегали по зелени полей. Лошади почуяли близость дома и ускорили шаг. Впереди открылся Фальконер-Куртхаус. Солнце сверкало на бронзе купола управы. Шпили церквей поднимались над рощами в цвету. Рядом с быстрой рекой виднелись палатки Легиона.
Завтра, думал Старбак, ему предстоит долгая беседа с Вашингтоном Фальконером. Завтра он начнёт с нового листа. Завтра он покается перед Богом и и людьми. Спокойствие и умиротворение владели им. Но владели только до того момента, когда он узрел скачущего от лагеря Легиона плечистого сверстника на светлом коне. Вмиг все мысли о возвращении и покаянии, о жизни с нового листа и участии в крестовом походе вылетели из головы, и Старбак, одиночка, чужак, нахлёстывая лошадь, помчался навстречу другу.
Адаму, вернувшемуся, наконец, домой.
Друзья съехались, но сказать хотелось так много, что некоторое время они лишь смеялись и обменивались междометиями. Первым обрёл дар речи Адам:
— Выглядишь заморенным.
— Так и есть.
— С отцом поздороваюсь. Наговоримся ещё!
Вашингтон Фальконер сиял от счастья. Сын! Его сын вернулся!
— Как ты прорвался?
— Через мост Лонг-Бридж у Вашингтона никого не пускают, а я нанял лодку ниже по течению у Лисбурга.
— Давно приехал?
— Вчера.
Вашингтон Фальконер не мог наглядеться на сына и ликовал. Усталость и злость испарились, как роса на солнце, вытесненные такой радостью: его единственный сын приехал домой! И казались глупыми терзавшие порой полковника сомнения, какую сторону выберет сын в этой войне? К чести Фальконера, оттаяв от радости, он не забыл о Старбаке. Пока Адам здоровался с Мерфи, Хинтоном и Труслоу, полковник вполголоса огорошил Натаниэля:
— Прости меня, Нат. Я немного перегнул палку с тобой. Расстроился очень.
Старбак, для которого двух потрясений за день было многовато, онемел. Полковник, истолковав его молчание, как знак того, что юноша продолжает обижаться, добавил просительно:
— Ты же присоединишься к нам за обедом в «Семи вёснах», Нат? Присоединишься?
— Конечно, сэр. — выпалил Старбак, — И вы меня простите, если расстроил вас.
— Твоей вины нет в этом всём. — вздохнул Фальконер, — Зря я сорвался на тебе. Просто рейд для меня так много значил, а то, что погода может подгадить, я не учёл. Погода, Нат. Адам, поедем, мне есть чем похвастать!
Утро Адам провёл в лагере Легиона, куда прибыл навестить знакомых и приятелей, но отец горел желанием показать сыну предмет своей гордости — Легион, и Адам с удовольствием смотрел по второму разу ряды палаток, кашеварню, фургоны и шатёр для совещаний.
В лагере собралось шестьсот семьдесят восемь добровольцев. Все они пришли из городков и деревень, лежащих в радиусе одного дня пути от Фальконер-Куртхауса. Волонтёров поделили на десять рот, каждая из которых сама выбрала офицеров. Фальконер сообщил сыну по секрету, что пришлось прибегнуть к подкупу избирателей, дабы не заполучить в помощники откровенных дубов.
— Провал кандидатур Миллера и Паттерсона обошёлся мне в четыре ящика выдержанного виски! — смеясь, посетовал он.
Роты выбирали капитана, двух лейтенантов, а некоторые решили, что не управятся без четвёртого офицера в звании второго лейтенанта. Штаб Фальконер был волен подбирать себе сам, хотя одно исключение имело место — писарь в майорском звании (другим майором был заместитель Фальконера старик Пилхэм) Таддеус Бёрд.
— Я противился, как мог. — пожаловался полковник Адаму, — но ты же знаешь свою мать. Кстати, ты к ней заходил?
