Завтра в баню, и надо, как всегда теперь, выйти бы пораньше, – а тут может явиться шмон, может вывернуть все баулы, забрать, увезти, – все, что угодно, так что не знаешь, идти вообще в баню, или нет. А после бани и проверки опять предстоит “общее собрание” (м.б., опять на час) с чифиром и “обезьяньим цирком” в качестве гвоздя программы. От всего этого так тошно и мерзко на душе, что абсолютно не хочется жить. Скорее бы сдохнуть, скорее бы это все закончилось... Что мне ваш Новый год, и чтО тут праздновать, – то, что и этот прошедший год весь провел в неволе, и наступающий весь пройдет здесь же, и следующий за ним... Никакой радости, – еще меньше, чем было у меня под этот ежегодный “праздничек” на воле. Там была тоска и пустота, а здесь уж вообще – загробное существование...
21–52
Дозвониться матери так и не дали, – в который уж раз за эти год с четвертью на этом проклятом бараке... Все как всегда. Это новое блатное чмо, с которым я поторопился связаться, оказалось ничем не лучше прежних (если не хуже). Странно подумать, что, находясь здесь, в бараке, как будто бы на телефонном узле, где мои соседи и все прочие не слезают с телефонов круглосуточно, – я фактически лишен возможности позвонить матери на 5–10 минут в день, хотя бы просто узнать о ее здоровье... Что это? Плата за то, чтобы быть приличным человеком и оставаться им даже среди сброда подонков?..
26.12.08. 15–20
Все мерзее и мерзее здесь, все тошнее и тошнее у меня на душе. Мрази, хари и твари... Будьте вы прокляты вместе с вашим новым годом и со всем, что у вас только есть... Тоска, и омерзение к ним, и ненависть такая, что жить с ней невозможно, – пойти и удавиться сейчас, если нельзя одним разом удавить их всех...
Вчера, уже когда записал последний кусок в дневник и лег спать, – пришел–таки этот подонок, новое блатное чмо с “трубой”, где на мою “симку” звонила мать. Ровно 2 минуты мы с ней смогли поговорить, – это чмо постоянно торопило, бормотало, чуть не ногами сучило от нетерпения. Сегодня позвонил с запасного “варианта” и узнал, что оно вчера несколько раз брало трубку, когда мать звонила, и отказывалось меня звать, – типа, само ждет звонка. Так что, без сомнения, в смысле связи “новый” год (2009) будет еще хуже и тяжелее, чем старый. Все с каждым годом становится в этой жизни все хуже и хуже, и лишь 2008–й в некоторых отношениях был почему–то редким исключением.
Шмонов сегодня, похоже, не было вообще, потрясающе! Вот уж не угадаешь... В баню пошел заранее, и там все – и 2–й отряд, который там уже был (не весь, несколько человек), и потом подошедший 13–й – ждали, наверное, минут 30, пока банщик придет и откроет воду (краны под замком). Такого за полтора моих года здесь еще не бывало. Полчаса, не меньше!.. И вода–то поначалу пошла совсем почти холодная; но зато потом стала даже слишком горячей.
“Чифиропитие” без меня тоже прошло удачно – всего 20 минут, что ли, и меня никто не хватился. Но – новые пакости. Сперва, до проверки, шимпанзе вдруг стало интересоваться, когда у меня свиданка и не могу ли я попросить, чтобы моя мать ему, шимпанзе, захватила из Москвы – от его брата, что ли – пару кг. каких–то сладостей. Этой мрази конченной, которая орала на меня, чуть не ударила по лицу, из–за которой я имею выговор... Я, однако же, сдерживаясь, сказал, что спрошу, когда буду говорить с матерью. Но хрен там! – после проверки вдруг подбежало опять то существо с моей “симкой” и вопросило, когда “симка” заблокировалась. То бишь, раньше pin–кода на ней не было, а сейчас вдруг появился. Потом оно так же стремительно убежало, и мне показалось по этой стремительности, что “симка” у него как–то заработала; а когда выходили на обед, я видел его с прижатой к уху “трубой”. Так что надежда есть, но до конца не ясно, работает ли этот номер и может ли мать звонить на него. К вечеру, если не дозвонится, видимо, придется отлавливать эту нечисть и спрашивать напрямую. Отлавливать – т.к. идти к ней прямо в проходняк мне мерзко и непереносимо.
Тоска, тоска, тоска... Когда же это все кончится, этот затянувшийся нелепый зигзаг? Осталось 814 дней.
