Никем не возглавляемый отряд был, тем не менее, абсолютно не похож на ту дикую толпу, что в октябре металась по городу, круша в слепой ярости офицерские дома и некоторые особо ненавистные присутственные места. Отряд шёл в ногу, единым строем, монолитом, он был вооружён и грозно молчалив, его дисциплинировало сознание своей силы и единство цели. Эта разномастная колонна матросов, солдат и рабочих была подразделением революции.
Редкие прохожие останавливались, удивлёнными взглядами провожали отряд. Обыватели шушукались:
— Куда это матросня топает, Иван Степанч?
— Ясно куда – митинговать! У них теперь одно занятие.
— А почему они с ружьями?
— Я же вам говорил, Степан Иванч: арестованы их главари.
— Неужели они осмелятся…
— А вы ещё сомневаетесь? Посмотрите на эти бандитские рожи!
— И куда только начальство…
Начальство не дремало: в штабе крепости знали о митинге и деятельно готовились к нему. Комендант Селиванов, осунувшийся за эти дни, потерявший обычный румянец, нетерпеливо выслушивал рапорт за рапортом:
— Ваше превосходительство! Пулемётчики заняли позиции на Алеутской у штаба, на Посьетской у гауптвахты, а также на углу Корейской и 1-й Морской…
— Прислуга у пулеметов надёжна? Усильте ее офицерами!
— Слушаюсь!
— Ваше превосходительство! Прибыли охотничья команда и две роты 32-го полка!
— Почему только две? Где остальные?
— Остальные отказались подчиняться командирам.
— Сволочи! Я ещё до них доберусь!.. Охотники пусть прикроют штаб, а стрелков поставить на перекрёстки вдоль 1-й Морской. Мятежники, если сунутся, будут в мышеловке!
Отряд подходил к Алеутской. Внезапно на одной из улиц, впадающих с сопок в Светланскую, показались казаки. Кто-то из шедших в голове колонны громко скомандовал: «Зарядить винтовки!» Заклацали затворы, и тотчас желтолампасники лихо осадили и завернули коней: бравые казачки привыкли воевать с безоружными.
А колонна уже свернула на Алеутскую по направлению к вокзалу. Вскоре она поравнялась с домом, в котором жила семья Волкенштейн. Людмила Александровна сидела за столом перед открытым бюваром и писала письмо другу по Шлиссельбургу. Услышав на улице шум движения большой массы людей, она поднялась и подошла к окну. Увидела отряд и догадалась: «Идут освобождать арестованных!»
Колонна уже давно прошла, а она всё стояла, погруженная в раздумья. Вернулась к столу, взяла перо, но тут же бросила его. Она вспоминала суровые решительные лица солдат и матросов, их чёткую дружную поступь. «Нас были единицы, их – тысячи, мы прошлое, они будущее… Пока мы ещё живы, а значит, можем бороться!.. Я должна быть с ними!»
И повинуясь этому, как могло показаться, внезапному, а на самом деле давно обдуманному, единственно возможному для революционерки решению, Людмила Александровна быстро собралась: надела ротонду, круглую чёрную шапочку, взяла муфту. Окинула взглядом комнату, задержалась на незаконченном письме. «Вернусь – закончу!» И вышла, чтобы не вернуться…
Отряд тем временем уже подошёл к цирку Боровикса, расположенному на 1-й Морской, у подошвы сопки Тигровой. Матросы и солдаты, имевшие оружие, остались на улице, оцепив здание, остальные вошли внутрь.
Людмиле Александровне не пришлось долго идти: она жила недалеко от вокзала. Поднимаясь по 1-й Морской мимо массивного красно-кирпичного здания Гранд-отеля, она видела, как на перекрестках солдаты, подгоняемые офицерами, устанавливали пулемёты на больших колесах, как в переулках скапливались казаки на гарцующих от нетерпения конях, а в подворотнях маячили подозрительные люди в штатском. «Приготовились!» — мелькнуло в голове, и она ускорила шаги, чтобы предупредить участников митинга о грозящей им расправе.
«Театр уж полон, ложи блещут, партер и кресла – всё кипит…» — эти строки пришли на память бывшему гимназисту Петру Воложанину, когда он с друзьями вошел в уже заполненный цирк Боровикса, который, кстати, называли и театром. Да, театр был полон, только ложи, равно как и балкон, и галерка, «блистали» в основном серыми солдатскими и чёрными матросскими шинелями, ватными и кожаными куртками рабочих. Пар от дыхания тысяч людей и табачный дым образовали густую пелену, сквозь которую лица различались с трудом. Было тесно, душно, стоял неясный гул, иногда переходящий в рёв. Рёвом встречали почти каждое предложение ораторов, а их было много:
— Освободить арестованных силой!
— Объявить мирную забастовку!
— Послать телеграмму Линевичу!.
— Послать депутацию к Селиванову!
Цирк многотысячной глоткой отвечал смутно не то «Долой», не то «Даёшь». Растерянность чувствовалась в зале; люди, хотя и сознавали свою силу, не знали, что делать. Растерянно топтались на подмостках и организаторы митинга – деятели из союза союзов и исполкома нижних чинов. Наконец было решено послать депутацию к генералу Селиванову. Депутаты, впрочем, скоро вернулись: коменданта найти не удалось.
