Глухими переулками, дворами пробирались солдаты и матросы в свои части и на корабли. А потом, сидя в курилках и вспоминая подробности минувшего дня, недоумевали, «почему ихняя взяла», ведь «сила-то у нас», на что знающие отвечали, что «не было головы и антиллерия молчала». И все дружно материли комитетчиков, не сумевших или не захотевших организовать восстание, и жалели Шпура, которого так и не удалось вызволить.
В казарме 15-й роты Сибирского флотского экипажа пустовали три койки: матрос Гаврилов был убит в перестрелке на 1-й Морской, Рублёв повез на извозчике раненого Васятку к нему домой, на Орлинку, а Степана Починкина кто-то видел на полуострове Шкота. Что он там делал – неизвестно.
— …Итак, господа, я заканчиваю. С крамолой в крепости Владивосток покончено, и, полагаю, навсегда, ибо события вчерашнего дня послужат суровым уроком бунтовщикам. Хочу отметить, что наша общая победа одержана благодаря мужеству казаков Нерчинского полка, а также тех частей Владивостокского гарнизона, которые в трудный час испытаний сохранили верность присяге царю и отечеству…
— Разрешите, ваше превосходительство? Осмелюсь вас дополнить… Господа! Алексей Аполлонович с присущей ему скромностью умолчал о собственном вкладе в нашу победу. Я имею в виду не только решительность и оперативность господина коменданта как организатора подавления мятежа: вчера во время боя с бунтовщиками генерал Селиванов находился непосредственно в войсках и личным примером возбуждал в солдатах мужество и отвагу…
— Будет вам, полковник… Ничего особенного, это мой долг…
— Прошу прощения, ваше превосходительство… Эту листовку только что принесли. Их раздают прямо на улицах.
— Дайте-ка сюда… «Наемные палачи старого режима повторили петербургские ужасы 9 января во Владивостоке… Трусливый убийца …мирную толпу…» Ну и так далее. Подпись: «Группа горожан». Щелкопёры проклятые! Вот ещё до кого я не добрался! Вот кстати, господа! Чтобы не дать смутьянам опомниться, необходимо немедленно арестовать наиболее активных участников митинга и демонстрации, а заодно и всех неблагонадёжных лиц в крепости. Хватит либеральничать! Ответственность за эту акцию я возлагаю… Что это? Никак орудийный выстрел, ваше превосходительство…
— Может, полуденная пушка?
— Помилуй бог, капитан! Сейчас уже почти час.
— Да нет, господа, это стреляют с полуострова Шкота, а значит, Иннокентьевская батарея!
— Капитан! Свяжитесь с батареей и узнайте, что там происходит.
— Слушаюсь, ваше превосходительство!
— Да поживее, чёрт вас возьми! Адъютант должен не ходить, а летать!
Пауза.
— Ну что там?
— Связи с батареей нет,..
— Так пошлите нарочного (и далее непечатно)!
Пауза.
— Ну что там?
— На батарее бунт!
— Где командир, офицеры?
— Им разрешили покинуть батарею…
— Им разрешили! Эти трусы пойдут под суд! Полковник Магнитский, вы, как начальник крепостной артиллерии, тоже ответите за это! Безобразие! Господа офицеры, совещание я закрываю. Я еду на Иннокентьевку, чтобы лично наказать виновных, а вас прошу немедленно отправиться по своим частям, чтобы привести их в состояние боевой готовности. С артиллерией шутки плохи…
— Вот тебе и покончили с крамолой…
Иннокентьевская батарея находилась недалеко от штаба крепости, в самом начале полуострова Шкота. Сооружённая здесь, на вершине сопки в 1903 году, она была предназначена для защиты крепости и порта со стороны Амурского залива. День и ночь, высунувшись из бетонных ям, стальные дула-хоботы 120-миллиметровых корабельных орудий словно нюхали морской бриз: не пахнет ли порохом? Но с этой стороны противник никогда не подходил к Владивостоку, да и вообще такое случалось только раз – но не в Амурском заливе, а в Уссурийском – когда японская эскадра, прогулявшись вдоль берега, выпустила по фортам и крепости около 200 снарядов. Это было 22 февраля 1904 года. Как сообщал наместник Алексеев Николаю II, «подготовка батарей к бою совершилась в образцовом порядке». Однако ни одного выстрела по неприятелю не было сделано… Но сейчас, в шестом году, – порохом пахло не со стороны моря –в самом городе пахло порохом.
…Починкин шёл на батарею, совершенно не думая о том, что в любую минуту может быть задержан: несмотря на поздний час, кругом шныряли патрули, особенно неравнодушные к матросам, да и пропуска на батарею он не знал. Но ему повезло: патрулей он не встретил, а на батарее часовым стоял его давний знакомец Пантелей Сибиряк. С этим широкоплечим высоченным здоровяком, крестьянским сыном с Орловщины, Степан свёл знакомство на солдатской сходке, а потом встречался неоднократно, давал ему для батарейцев листовки.
— А-а, это ты, Степан! — пробасил Сибиряк, разглядев при тусклом свете фонаря знакомое безусое лицо матроса. — А я думаю, что за казютка тут шастает… Здорово!
— Здорово! — Починкин утопил свою руку в лапище артиллериста. — Что это – казютка?
— Ну, леший это по-нашему, по-орловски… Что-то ты поздненько в гости притопал. Или не спится?
— Не до спанья сейчас, Пантелей! Слышал, что в городе творится?
