И Йорис забыв, где находится, повернулся к свояченице:
— Постюмес вам что-нибудь наговорил?
— Да нет. Он просто хотел успокоить Тересу. Сказал ей, что Эмилия скоро будет в психиатрической лечебнице…
Не подействовал ли морфий? Больная, вся поникнув, постепенно погружалась в сон, и ноздри ее, по сторонам которых легли глубокие морщины, вздрагивали от неровного дыхания.
— Что вы намерены делать, Йорис? — забеспокоилась Марта: она не могла заниматься всеми сразу.
Он не ответил, вышел из комнаты и проследовал к себе.
Чуть раньше Тереса сказала сестре:
— Ты должна последить за ним.
Посмотрев в замочную скважину. Марта увидела, что Йорис побрился и достает из гардероба свой черный костюм и белый галстук.
Они ждали. Они не могли поверить, что он не приедет. Было солнечно, воздух нагрелся, окна, выходившие на порт, пришлось открыть, и в квартиру врывался запах смолы и рыбы. Вероятно, слыша, как останавливается какая-нибудь машина, они вздрагивали. Элси, как всегда, наводила порядок, так полностью и не достигая цели.
Терлинку, стоявшему на пороге своего дома лицом к площади, где подпрыгивали сизые голуби, нужно было только свернуть в проулок справа, отпереть гараж, крутануть заводную ручку.
Обе девушки несомненно удивились бы, увидев его одетым в черное и белое, как в Новый год или на свадьбу, когда он надевал свой фартук.
Не сходя с порога, он видел, как люди направляются к ратуше и, перед тем как войти, останавливаются на ее ступенях немного покурить и поболтать.
Сразу за ратушей находится дом, где они жили с женой в двухкомнатной квартирке, когда он еще работал у Берты де Гроте.
Она тоже умерла.
Он сделал несколько шагов. В горле у него пересохло. Сквозь занавеси «Старой каланчи» он убедился, что у Кеса никого нет, вошел и пересек весь зал, пол которого был усыпан опилками.
— Старой можжевеловки, — распорядился Терлинк.
И взглянув на Кеса, также бывшего городским советником, увидел, что тот уже одет для заседания. Стена, к которой он сидел спиной, отражалась в зеркале, и заметив что-то ненормальное, Терлинк повернулся со стопкой в руке и на секунду замер. Обеих реклам его сигар не было на месте! Их даже не дали себе труда чем-нибудь заменить, и на обоях, расписанных под утрехтский бархат, еще виднелись два светлых прямоугольника.
Не моргнув глазом, бургомистр опрокинул рюмку и осведомился:
— Сколько?
— Два франка, господин Терлинк.
Кес тоже назвал его по имени, а не баасом.
Секретарь в парадном одеянии, с серебряной цепью на груди уже два раза прошел, потрясая колокольчиком по коридорам и залам. Никогда еще открытию заседания не предшествовали столь долгие приготовления.
Тридцать шесть кресел в зале были расположены амфитеатром, и мало-помалу их красный бархат исчезал под одетыми в черное более или менее чопорными фигурами с бело-розовыми лицами.
Запоздавшие советники тянулись к дверям. Хотя еще не стемнело, люстры были зажжены, и люди передвигались в скупом свете, делавшем их похожими на ожившие портреты.
Позади расставленных уступами кресел тянулся барьер, отделявший официальных особ от стоявшей публики. Ее, как всегда, составляли одни и те же старики, пенсионеры, любопытные, которые уже добрый час как заняли свои места, готовые терпеливо ждать сколько ни придется.
В стороне за маленьким столом, покрытым зеленым сукном, сидел Кемпенар. Колокольчик, перемещаясь по всей ратуше, прозвонил в последний раз, люди откашлялись, двери закрылись. Терлинк, ни с кем не здороваясь, вышел из кабинета и сел на свое место среди эшевенов.
— Господа, объявляю заседание открытым.
Присутствующие еще не устроились окончательно.
Потребовалось несколько минут на то, чтобы каждый выбрал позу поудобней. Пурпурные бархатные занавеси, пропускали закатное солнце только сквозь щели между ними, и люстры в этом обманчивом свете казались тусклыми ночниками.
Вид у г-на Команса был торжественный. Он стоял за председательским столом, но казался сидящим — настолько он был малого роста. Он поочередно поглядывал на каждого вокруг, ожидая, когда стихнет кашель, а заодно и более раздражающий звук — шарканье ног по паркету.
— Господа, прежде чем перейти к повестке дня, я как председатель этого собрания почитаю своим долгом…
Двери подрагивали: они не закрывались наглухо, а толпящиеся за ними служащие, равно как люди, явно не желавшие занять место в рядах публики, пытались видеть и слышать, что происходит в зале.
Голос г-на Команса резонировал. Акустика зала заседаний была такой, что каждое слово приобретало торжественное звучание.
— Как почти всем известно, наша ратуша стала вчера местом инцидента, какого она, смею утверждать, не знавала за все века своего существования.
Головы опускались и поднимались в знак одобрения. Раздалось несколько негромких голосов:
— Правильно!
— С другой стороны, к лицу, от коего зависят судьбы нашего города, правосудие проявляет с сегодняшнего утра интерес, о котором я не вправе здесь распространяться…
Теперь головы завертелись справа налево и слева направо, в зависимости от места сидящего, потому что каждый ощутил потребность взглянуть на Терлинка.
