— Ну, что не признали меня, ась? Да куда уж вам! Вы тогда совсем малыми были! Я ж поклялся до окончания дней своих, за вами выслеживать, отцом вашим быть. А там то мэллорн горел, ну и отдал я вас гусям то перелетным — прямо в люльке и отдал! Унесли они вас, родимых, а я на землю упал. Тому двадцать лет да еще с вершком минуло, и все то эти годы я вас искал, ибо исполнить свою клятву должен был. Столько верст отшагал. Да что версты! А хотите ли, о том что пережил расскажу?!.. Да зачем, зачем — вы и так бледны, милые во мои, а стану то рассказывать, так и совсем… А знал бы тогда, двадцать лет назад, что ждет — все равно бы пошел! Потому что слово дал! Она, святая, мое слово запомнила! Не здесь ваше место! Нет! Нет! Скоро уйдете вы со мною, ну а я… Я то к любви своей вернусь; ведь, поклялся же, что, как только вас найду, так и на ее поиск отправлюсь! Я ж стихотворец! Не загубил во мне мороз дар стихотворный! А ну к послушайте такое мое стихотворенье — вы тут к таким и не привыкли! Ну, вот вам:
— …А вы думаете чье имя забыл? А ЕЕ, ЕЕ имя забыл! И боль мне от этого — и знали б вы, какая мне от этого боль! И имя, и облик забыл! Ведь, больше всего боялся забыть — тысячи раз повторял имя. И забыл! Столько имен перебираю, но, ведь, нет среди них ее имени! Нет!.. Свое то имя я еще помню. Барахир!
Имя было выкрикнуто с таким надрывом, будто смертный приговор… Да — это был тот, некогда пылко и ясно влюбленный юноша из Туманграда, который любил эльфийскую принцессу из ближнего леса. Тот самый юноша, который спасся с вершины объятого пламенем мэллорна, и поклялся найти трех братьев. Теперь ему было лет сорок пять, однако же — по его лицу вообще нельзя было определить возраста. Так же мог выглядеть и дух века проведший во мраке…
— Барахир, Барахир, Барахир… — повторил он несколько раз, а затем вновь взглянул на братьев, проговорил. — Какими я вас только не представлял, но такими — нет! Вы изнеженные, а меня такое окружало, что я и не мог такого изнеженного представить. Нет — вы мне более мужественными виделись!.. А вот землю я эту почти таковой и представлял — прекрасная, благодатная… Но не ваша эта земля! Не ваша — слышите?!.. Вы здесь не правители, вы… так слабосильные… Нет — не то говорю. У-фф — голова кружиться! Голова кружиться! — взвыл он, и тут же зашептал стремительно. — Я так вас видеть хотел, последние то минуты для меня таким мученьем стали; никто, никто еще так мучительно не дожидался!..
Он не смог договорить, на губах его появилась кровавая пена. Но он так жаждал говорить — так боролся с подступающим забытьем, что лицо его пошло темно-бардовыми пятнами, а в одном месте, из недавнего шрама выступила кровь.
Тут Даэн-музыкант с мукой обернулся к Алии, проговорил:
— Матушка, матушка — вы же можете что-нибудь сейчас сделать!.. Нельзя же чтобы такое мученье было! Вы… вы… Покушать ему принесите…
Тут Даэн обернулся к Барахиру, и проговорил:
— Вот, сейчас вам принесут, и вы уж не отказывайтесь. Вы же слышали, что ваших людей накормят сейчас.
Барахир усмехнулся:
— Уж отведаю я вашей еды! Ну а вам то — вам то к нашей еде привыкать придется!.. Ведь, пойдете с нами. Ведь, пойдете. Или мы все умрем, и ничего уж значения иметь не будет. Пойдете, все-таки!
Дьем-астроном немного поморщился, хотел было сказать что-то, но сдержался.
Барахир продолжал своим безумным, срывающимся голосом:
— А я вам сейчас кой что расскажу, все-таки…
Тут Барахир рассказал им (вкратце и сбивчиво), все то, что касалось Туманграда, нападения на мэллорн, и гибели их матери — рассказал он еще раз и про лебедей; затем вызывающе взглянул на Алию, и, встретившись с ее спокойным взглядом, потупил взор, произнес:
— А вы то им что рассказывали? Наверное, совсем не такое?
