— Хорошо. — кивнул Троун. — Не ожидал я такого. Но одно в твоем рассказе сердце мне сжало. В начале упомянул ты, что из рудников бежал. Выходит… с некоторых пор питаю я ненависть ко псам смрадным, рабам беглым. Есть на то причины… Ответь же: ведаешь, что про град Самрул, и про воина Варона. Смотри мне в глаза и отвечай…
— Нет. — честно отвечал Робин.
— Хорошо. Я вижу, что это правда. Тогда знай, что Варон был моим старшим сыном, и он, учась править, главенствовал над северной нашей крепостью — Самрулом. И он был убит мерзкими рабами. Отныне я поклялся подвергать самым жестоким казням, всех беглых рабов попавших ко мне. Но тебя я прощаю. За то, что дочь спас — мил ты мне. За все это, нагружу тебя не только жизнью, но и почестями. Отныне, ты станешь жить в Горве, и служить моей дочери…
Конечно, Робин был рад. Где-то в глубине сердца он чувствовал, что не сможет жить в этом городе, и служить Аргонии, будь она хоть любящая сестра его: уж он то знал, что не успокоится, и спать нормально не сможет, до тех пор, пока не найдет Веронику. Однако, в данный момент он был рад такому предложению, и в счастье прослужил Аргонии несколько часов, но не больше. Во всяком случае, он от всего сердца воскликнул:
— Рад служить вам! Пойдемте же, я отведу вас, к вашей дочери! Какая же замечательная встреча!
И вот быстро пошли, едва не побежали они обратно по следам Робина. Через несколько минут, открылся перед ними и дом.
— Дочка, дочка моя! — забывши об напускной суровости, несколько раз повторил Троун, и даже сам этого не заметил.
И они из всех сил рванулись вперед, совсем позабывши про Маэглина, который страдал куда больше их — ведь за годы проведенные в темнице, образ Аргонии стал для него чем-то большим, чем простая святость: нет — это было что-то невыразимое словами, и теперь, чувствуя, что мечта увидеть ее, мечта которой он питался, казалось, целую вечность — вскоре осуществиться: от этого едва не разрывалось его сердце, но он, все-таки, сдерживал хоть какие стоны иль просто слова — он хотел, чтобы про него забыли, и он добился своего…
В это время, Фалко склонился над Аргонией — он уже поправил ее ребра, уже затянул ее кровоточившие бока, в твердую материю, напоил, полубессознательную целебным снадобьем, и теперь протирал от крови, ее и в забытьи сияющий лик. Она слабо-слабо шевелила губами, а склонившись над нею, можно было различить слабый-слабый шепот:
— Ненавижу… ты еще жив?!.. Нет — ты не должен быть жив!.. Ненавижу!..
Фалко, который уже кое о чем стал догадываться, прошептал:
— Кого ты невзлюбила? За что?..
— Ненавижу… ненавижу… — повторяла Аргония, и на лбу ее выступили капельки пота.
— Что же здесь скрывается? Что за клубок? — в раздумье промолвил Фалко. — Кажется: что бы мы ни делали — все находимся во власти той высшей силы. Будто уж все предначертано — и делаем мы что-то — как бы и для своих целей, а на самом то деле: все, как куклы какие-то… почти, как те «огарки»… Только «огарки» то и не задумываются никогда, над тщетностью дел своих, а мы…
Но договорить Фалко не успел, так как случайно увидел, рядом с собою совершенно незнакомое, показавшееся ему страшным лицо — то был Троун, неслышно вошедший в комнату, и опустившийся перед кроватью на колени — (так что его лицо оказалось как раз вровень с лицом Фалко, который стоял на ногах). Троун тут же протянул к смертно-бледному, но уже без следов крови лику Аргонии руку, осторожно положил к ней на лоб, и так, забывши обо всем, продержал некоторое время: при этом глаза его стали влажными от слез, и проговорил он вполголоса:
— Все ничего, ничего. Немного времени пройдет, и уж сможешь ты, как и прежде на коне скакать, и за брата своего отомстишь…
В это же время, рядом на колени опустился и Робин, он с нежностью вглядывался в черты Аргонии, но при словах Троуна вздрогнул:
— А что случилось с ее братом?
Троун отвечал вполголоса (он опасался потревожить дочь):
— Ты невнимательно слушал. Ведь, я же говорил, что брат ее был подло убит бежавшими рабами. Я бы смог легко перебить всех кто здесь есть; ведь — это беглые рабы; но всех, кого ты назовешь своими друзьями, Робин, будут помилованы — потому что ты друг… за ее спасенье, ты будешь назван братом моим, и забыто будет прошлое твое…
Тут в оке Робина выступили слезы. Дело то было в том, что он пребывал в таком чувственном поэтическом состоянии, что всякое действие, как действие трагедии, поражало его воображение, от всякого действия он готов был плакать, и вот расчувствовался от слов Троуна: расчувствовался до такого состояния, что и зарыдал, и порывисто обнял правителя, и проговорил ему:
