— Благодарю, благодарю вас! Вы явились, когда я уже со смертью смирился. Явились, чтобы спасти меня. И вот спасен… И… что же теперь прикажете? Куда последовать за вами? Я, ведь, хоть на край света, хоть куда угодно. Подвергнете меня еще и новым испытаниям. Да, да — я, наверное, еще через многое пройти должен, чтобы полностью то искупиться.
Лань отвечала чуть слышным, легким, как шелест первого весеннего дождя, голосом:
— Это я должна благодарить тебя. Пока прими просто слова благодарственные, а потом будет тебе большая награда. Но я так слаба — сразу надо перейти к делу. Видишь ли: я бежала стремилась, и не просто так, но несла важнейшую весть королю эльфов Ясного бора — он должен узнать ее в ближайшее время — от этого зависят судьбы многих… Ты должен донести за меня — моя мышка, слишком слаба, чтобы отчаяться на такое путешествие, и ее наверняка поймают лисы. Отсюда до северной окраины Ясного бора дня два пути — ты будешь идти все на юго-восток, и тогда, за ледовой гладью Андуина увидишь его дерева. Войди же под снежные своды, и три раза прокричи имя Трантула — и лесные эльфы придут за тобой через несколько часов. Послание возьми за моим ухом.
Лань пошевелила ухом, и вот Сикус достал оттуда небольшой сверток, на котором сияла печать того же золотисто-солнечного света, аурой которого окружена была лань. И вот он поднес этот сверток сначала к лицу, как святыню осторожно поцеловал губами, а затем — спрятал на груди, у сердца — голосом истовым, подрагивающим от волнения проговорил:
— Все, все исполню. Ну — побежал!
Он отбежал на несколько шагов, но тут же вернулся, проговорил:
— Да как же я мог, так вот сразу и побежать! Сейчас же вам хворосту принесу!
— Нет, нет — о нас больше не беспокойтесь. — небесным голосом проговорила лань. — Главное доставьте послание, а лесные эльфы излечат вас от боли…
Сикус, растрогавшись, пробормотал еще что-то, совсем уж неразборчивое, чувственное, и, бросился по дну оврага, часто погружаясь в сугробы, но вовсе не чувствуя усталости; зато у сердца словно кто-то теплыми губами прижался, и так-то грели эти губы теплые, и так-то хорошо ему становилось!
На повороте оврага, он еще раз обернулся, и, увидев огненные языки, блаженно улыбнулся — бросился дальше.
И Сикус исполнил бы этот завет: он добежал бы до Ясного бора за один день и ночь, выдохся — но выкрикнул бы три раза имя государя Трантула: и, быть может, повалился от этого напряжения бездыханным — но то, что пообещал в таком страстном порыве непременно исполнил. Такой уж у него был характер, что какие-то внешние, стихийные невзгоды он мог переносить с подобающим мужеством — так он мог сколь угодно долго продираться через темную бурю, но вот, стоило только вмешаться какому-то фактору наделенному определенной разумной волей, и он уже растерялся, и он уже не знал, что делать — и он начал бормотать что-то беспорядочное, и, вместо того, чтобы собраться и попытаться решить, как вести себя дальше, приходил во все большую растерянность — что и привело истерзанный дух его к страшной катастрофе.
Он пробежал часа три или четыре, и давно уже вырвался из оврага, и несся среди воя ветра, в снежной метели, ничего не видя, но все-таки чувствуя, что бежит именно, куда ему нужно, когда его схватили чьи-то сильные, жилистые руки. Он пытался еще бежать, но тут его так сдавили, что у него прервалось дыханья, вот его подняли в воздух, и понесли куда-то. Он не знал, сколько продолжалась эта тряска — он знал только, что несут его очень быстро; и вот, когда в глазах его стало темнеть, показались какие-то огни — да это были большие костры — много больших костров, у каждого из которых теснились, пели песни, смеялись какие-то странные, похожие на мумий создания. Между тем, вскоре вышли они к большому шатру, перед котором было особенно много этих «мумий» — и все то они пребывали в таком восторженном состоянии, что, можно было подумать, что у них проходил какой-то великий праздник.
Но вот его внесли: в центре шатра горел пламень, и на вертеле поджарилось несколько заячьих тушек — над зайцами хлопотал некто, кого разве что в мрачную шутку можно было назвать поваром — больше всего он похож был на скелет обтянутый кожей. Помимо его, в шатре, за грубо сколоченным столом сидело несколько изможденных созданий, которые очень возбужденно переговаривались, и, казалось, сейчас сами запоют, от своего упоительного восторга. Они так увлеклись, так разгорячились своим разговором, что даже и не заметили, что внесли Сикуса.
Сикус никого из них не узнал, а вот перед читателем открылись знакомые лица: среди говоривших был и Барахир, и три брата. Причем Дьем так разгорячился, что делал стремительные круги вокруг стола, и даже не замечал этого — и никому не казалось это странным, хотя ходил он так в течении вот уже целого часа. Как же изменились братья!
