Сикус отдернулся от этого голоса, как от удара, закрыл изможденное лицо свое трясущимися руками, и не в силах был сдержать рыданий — Даэн обнял его за плечи, стал говорить утешительные слова, но несчастный ничего не понимал — он все больше веровал в то, что его будут терзать.
Между тем, Барахир вернулся к столу, и быстро осмотрел, а затем — столь же быстро сломал печать; из конверта, словно крыло бабочки, выпорхнуло послание, — материал, на котором оно было написано, был таким легким, что оно не падало на стол, но плавно закружило в воздухе; казалось — это некая небесная красавица в длинном сияющим ясным небом платье — от послания по шатру разлился такой чудесно-милый аромат, что все обернулись — и озаренные этим светом улыбки засияли на иссушенных ликах.
Тут Сикуса подхватил какой-то незримый вихрь: жар ударил в голову — то ли любовь, то ли ненависть пришли на место ужасу, и он почему-то решил, что вот оно — мгновенье, которое все решит. И вот он коротко вскрикнул и, вырвавшись из объятий Даэна метнулся к этому листу — никто еще и не понял, что происходит — а он уже схватил этого воздушного танцора, увидел плавные, похожие на эльфийские письмена, еще какую-то карту, но вот уже запихал все это в рот; стремительно проживал — и вот послание расплылось благоуханным медом, и он проглотил его — тут даже и полегчало ему, в глазах прояснилось. Он с вызовом поглядел на всех них — что, мол — я свое дело выполнил, а теперь вы можете делать со мной, что угодно; главное, что совесть чиста.
Барахир нахмурился, взял его своей сильной рукой за плечо, но взял осторожно, не собираясь ни давить сильнее, ни вообще, как либо грубо обращаться с этим жалким, изнуренным созданием.
— Зачем же ты так? — проговорил он спокойно, но, все-таки, в голосе его слышалось некоторое раздражение, направленное, впрочем, больше на себя, за собственную то нерасторопность. — Мы же здесь люди новые, зла никому, кроме орков, не хотим; и знать ничего не знаем. Ты вот с посланием бежал, а нам знать важно, о чем оно — о войне, иль о мире; кто где армию собирает, кто кого предупреждает. Очень важно знать, ведь, ежели ты так один сквозь эту вьюгу бежал значит не так далеко от тех, кто вручил его тебе. Мы хотим быть вашими друзьями; и, ежели вы, например, на орков собираетесь мы примкнем к вам…
Тут Сикус понял только то, что его из-за важности послания будут терзать. И уж не знаю, может ли вызвать улыбку такое отрешенное, ничего не приемлющие состояние этого человека — ему было не до улыбок, и никому бы не пожелал я испытать той боли, которую переживал он в те минуты. Его болезненное сознание уже накрепко спаяло это место с застенком; он привыкший к лесному уединению видел во всяких людских скоплениях только зло — и это еще больше укрепилось, после посещения царства «огарков». Вот положили ему руку на плечо, а он так уже был настроен, что уверился — плечо будут сжимать, пока оно не раздробиться, и все эти палачи будут его переламывать, дробить и жарить — и не будет ему пощады — и так то ему тогда тоскливо и одиноко было — кругом враги, и бежать некуда, и все ненавидят его; и он даже зашептал, но так тихо, что его никто не услышал: «Ну, что же вы все мучаете меня? Отпустите, не делайте мне дурно — ведь, я же брат ваш…»
К ним подошел Даэн:
— Сердце разрывается, на него глядя. Ну, неужели же нечем его покормить? Хоть немного… Ведь, надо же человека поддержать…
Тут ожидавшие еще очереди матери переглянулись, и быстро переговорив между собою, обратились к повару:
— Отрезай наши доли чуть поменьше, чтобы как раз осталась еще одна доля на этого человека.
И этого благородного поступка матерей не заметил Сикус; зато, когда его подвели к вертелу, и стали отрезать от тушки кусок мяса, ему представилась какая-то чудовищная пытка, он вскрикнул, отдернулся, на лбу его выступила испарина. Наконец, кусок мяса был поднесен, к нему — ему почудилась, будто это уже из него выдранная плоть; и, надо сказать, что перенапряженные нервы довели его до такого болезненного состояния, что малейшее прикосновение к себе он воспринимал, как удар, а голову его, до треска, до помутнения в глазах стискивал железный обруч, он завыл, схватился за виски.
Его обступили, его утешали, ему поднесли родниковой воды; но ему казалось, что палачи подвергают его все новым и новым мученьям. Он видел затемненные, перекошенные морды; они тянули к нему когтистые лапы, рвали его плоть, дробили кости, жгли огнем; потом, когда с мучительной страстью затрещала голова его, его облили водой; и все спрашивали своими злобными, резкими голосами.
