— Вроде бы мы и живем, и себя осознаем; а сейчас вот подумалось, что кто-то вышней на нас мельком взглянет, и покажется ему все мы, как «огарки». Помнишь, Рэнис… ты должен был видеть — ужасно, столько их, и каждый то какой-то личностью себя чувствует. А в такие минуты, как теперь и задумаешься — многим ли мы этих «огарков» лучше? Какие-то неосознанные действия выполняем. Вот странно — прибежали сюда. Мы же не знали, зачем бежим, и мыслить не могли, будто и нет у нас вовсе разума. Как будто над нами висит какое-то предначертанье, и все уже решено…
Тут они услышали какой-то звук, и Вероника ничего уже не говорила. Через несколько мгновений ясно стало, что кто-то идет по снегу — тяжело идет, будто бы тащит что-то. И тут они услышали голос Сильнэма — в нескольких шагах от них, овраг изгибался, и орк-эльф хоть и подошел к краю, не видел их за поворотом — хотя, стоило ему сделать хотя бы шаг, и все бы раскрылось.
Когда он только заговорил, первым радостным порывом Вероники было окликнуть его, однако, Рэнис осторожно приложил палец к губам ее.
Вот что бормотал Сильнэм:
— Проклятая лань!.. Хоть и не тяжелая совсем, а нести ее, все таки, совсем неудобно. Быть может, бросить?.. Нет — эта то лань просто необходима мне — придется потерпеть… Что бы рассчитаться за все! Да — за все!!!
Эти слова Сильнэм проорал на предельно пронзительной ноте, и тогда, на личико Вероники стало таким прекрасным — на нем такая всепрощающая жалость отразилось, казалось, вот сейчас она броситься, зацелует Сильнэма, но понял это Рэнис и он глядел на нее умоляющее: «Пожалуйста, пожалуйста, Вероника — нам просто необходимо знать, что он дальше скажет».
А Сильнэм замер. Прошла минута, другая, а от него все не было ни единого звука. Казалось он ушел, но вот, слабо заскрипел снег, и голос его, в котором что-то и дрожало теперь, проговорил:
— …А Вероника… Мне, наверное, лучше совсем о ней не думать. Ведь, стоит только подумать, и все помыслы мои путаются. Ну, что это за желание теперь: увидеть еще раз, как она в снежки играет, голос услышать!.. Нет — ну, это же совсем негодное, ненужное пожелание! Вот, можно подумать, сейчас брошу все, и побегу к ней… А, может, и бросить… Сильнэм, Сильнэм — что ж за сила гонит тебя вперед?!.. Зачем ты идешь?! Ты что же — счастлив что ли станешь, ежели задуманное исполнишь?!..
И вот тогда то Вероника так взглянула на Рэниса, что он не посмел ее больше удерживать. В это взгляде было что-то общечеловеческое, чувство вечное стоящее безмерно выше всех их нынешних интересов — и он не удерживал больше Веронику — даже и слезы на глазах его выступили, и подумалось ему, что, если бы не она, то он бы совсем иным теперь — она во многом облагородила его.
И вот девушка вскочила и бросилась на голос Сильнэма. Она легко взбежала по снежному склону, и вот уж увидела его, стоящим пред собою. Тот, как ребенка, держал на руках мертвую лань, а, когда появилась пред ним Вероника, то лань выронил, и позабыл про ее существование. Глаза его просияли, стали истинно эльфийскими.
— Ты хотел поиграть в снежки? — она улыбалась. — Так давай же!..
Но ни Сильнэм не Вероника так и не слепили ни одного снежка. Они стояли друг против друга, а в душе орка-эльфа полыхало и счастье, и тоска — вот он, обнажая желтые клыки, улыбнулся, и одновременно жгучие слезы устремились по щекам его.
В это время, из оврага выбрались Рэнис и Даэн; и тот и другой замерли у его края, и простояли так довольно долго, созерцая; и потом где-то в глубинах их тревожных снов, как светлое сердце приходило это воспоминанье: солнце еще совсем не высоко взошло, однако же, свет от него был таким ярким, что и Вероника и Сильнэм представлялись на фоне этих снегов темноватыми контурами. Нельзя было даже и сказать, какой это свет — белый ли, золотистый, лазурный — казалось, он вобрал в себя от всех цветов, но оставался плавным, гармоничным — именно прекраснейшим светом, а не каким-то смешением. Так же, все пространство вокруг раздвинулось, стало каким-то более привольным, и в то же время, можно было только захотеть, шагнуть и вот уж перенестись в любую часть этого пространства. Да — их контуры казались темными; но, в то же время, личико Вероники, было более светлым, чем все остальное. Это личико, в котором важны были не линии, но что-то незримое неуловимое, какой-то отблеск души, или, иначе того, чего мы еще не можем видеть, но только верить… Все это напоминало сон, они и верили, что сейчас во сне, или в раю.
Даэн прошептал тихо-тихо, однако, его все услышали:
— Прав был Барахир, когда говорил, что Рай это не место. Рай — это состояние души…
— Так же, как и Ад. — так же тихо молвил Сильнэм.
— Я люблю тебя, Сильнэм… — ясным голоском проговорила Вероника.
Никто этим словам не удивился — для ее души было естественно любит, вот, если бы она сказала, что относится с равнодушием — это было бы удивительно. Она же продолжала:
